Читать книгу - "Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман"

раздела, трудовых затратах, вложенных каждым из членов, и материальном положении члена, требующего раздела[460]. К сожалению, инструкции все еще были не совсем ясны. Является ли бедность женщины благоприятным или неблагоприятным фактором при требовании ею раздела? Должна ли земельная комиссия встать на сторону слабых и уязвимых или сильных и жизнеспособных? В инструкциях перечислялись три определяющих фактора, но как земельные комиссии должны были разрешить дело, в котором эти три фактора противоречили друг другу, в котором экономические интересы женщины вступали в конфликт с экономической эффективностью домохозяйства как единой неделимой единицы? Земельный кодекс гласил, что каждый член домохозяйства имеет право на равную долю земли и имущества, независимо от пола и возраста. Однако циркуляр призывал земельную комиссию учитывать такие факторы, как трудовой вклад члена домохозяйства, продолжительность участия в домохозяйстве и вложенные средства, – все эти факторы потенциально были зависимы от пола и возраста. Трудовой принцип также вступал в противоречие с семейным принципом, который обеспечивал каждому члену равную долю[461]. Неудивительно, что председательница сельского совета в Новгородской губернии обратилась в центр с отчаянной просьбой о «живом инструктировании». «Присылают только бумаги, – сказала она, откровенно признаваясь в своей растерянности, – а мы мало еще развиты и не можем их понять»[462]. Многие чиновники, занимавшие аналогичные должности, несомненно, разделяли ее замешательство.

В марте 1927 года наркоматы земледелия и юстиции издали новые инструкции по разделу, призванные предотвратить экономически нецелесообразные разделы земли. Инструкция устанавливала два критерия для раздела: участники должны были образовать новое, независимое хозяйство, и как новое, так и старое хозяйство должны были иметь достаточно земли и инвентаря, чтобы быть экономически жизнеспособными. При невозможности соответствия одному из этих критериев член семьи, пожелавший покинуть двор, имел право только на долю в домашнем имуществе. Хотя инструкции узаконивали раздел построек и другого имущества, кроме земли, они, по словам Данилова, явно «противоречили сельской действительности». Ведь как могла семья разделить дом, корову или плуг? Инструкция объясняла, что доли могут выплачиваться в течение пяти лет, в денежной или натуральной форме. Однако «рыночный оборот подавляющего большинства крестьянских хозяйств был недостаточен для того, чтобы половину или даже треть стоимости хозяйства выплачивать в течение пяти лет»[463].

Ограничивая возможности раздела, инструкции работали в ущерб женщинам. Критерии исключали разведенную женщину, которая не могла создать самостоятельное хозяйство на основе положенной ей доли в земле. Как позже отметил Ленинградский облисполком в дополнении к собственному постановлению об ограничении раздела, отстаивая принцип неделимости земли, комитет «ставил в трудное положение разведенных членов семьи, особенно женщин»[464].

Вопрос о правах детей также выявлял расхождения между обычаем, Земельным кодексом и Семейным кодексом, что в свою очередь породило множество противоречивых мнений. И здесь юристы прокладывали сложный путь между целостностью домохозяйства и правами личности. Семейный кодекс 1918 года отменил понятие незаконнорожденности, но обычай и Земельный кодекс сохранили жесткое различие между имущественными правами детей, рожденных в браке и вне брака. Дети «законной» жены имели долю в отцовском дворе, но дети «жены де-факто» не имели права претендовать на имущество семьи[465]. Здесь юристы в основном подтверждали обычные отношения и поддерживали домохозяйство, поскольку распространение имущественных прав на внебрачных детей угрожало самим основам его существования.

Развод еще больше усложнял вопрос об имущественных правах детей и создал целую кипу проблем, связанных с опекой над детьми в патрилокальном обществе. Если женщина, имевшая детей, снова выходила замуж, к какому двору относились ее дети? Согласно Земельному кодексу, стать частью двора можно было только по рождению, через брак или примачество. Дети имели права по рождению в отцовском дворе, но они не могли перейти с матерью в новое домохозяйство, если его члены и община не соглашались их принять. Земельный кодекс, поддерживая патрилокальный принцип крестьянского общества, утверждал, что после развода дети должны оставаться в хозяйстве отца[466].

В марте 1925 года циркуляр Наркомата земледелия вывернул это правило наизнанку, постановив, что дети женщины от предыдущего брака автоматически становятся членами ее нового двора. Для их принятия не требовалось согласия других членов семьи или общины. Постановление имело далеко идущие последствия, поскольку, став членами нового хозяйства, дети получали право на долю в его имуществе. Значение этого постановления было подчеркнуто решением Верховного суда, принятым месяцем позже, в апреле 1925 года, в котором утверждалось, что родитель, оставивший двор с детьми, имеет право не только на свою долю, но и на доли детей[467]. В обоих этих решениях юристы подчиняли интересы домохозяйства интересам матери и ребенка.

Наиболее существенное противоречие между Земельным и Семейным кодексами касалось алиментов и содержания детей. Если Семейный кодекс давал право нуждающемуся или нетрудоспособному супругу на алименты, а рожденному в браке или вне брака ребенку – на содержание родителей, то Земельный кодекс строго ограничивал личные возможности крестьянина по выполнению этих обязательств. Согласно Земельному кодексу общее имущество двора не могло быть использовано его членом для погашения частных долгов или обязательств. Если крестьянин разводился с женой или заводил внебрачного ребенка, он не мог использовать деньги, продукцию, скот или землю двора для выплаты алиментов или содержания ребенка[468]. Однако у большинства крестьян не было другого источника дохода. Личное имущество часто состояло не более чем из поношенной одежды и других незначительных предметов. Сочетание бедности и совместной собственности лишало женщин и детей прав, предоставленных им Семейным кодексом.

В июле 1923 года наркоматы земледелия и юстиции постановили, что ребенок имеет право на содержание из общего имущества двора, если личных средств крестьянина недостаточно для его обеспечения. Таким образом, в вопросе содержания ребенка двор отвечал за долги своих членов. В апреле 1926 года Пленум Верховного суда расширил это постановление, включив в него алименты, и добавил, что на содержание детей может быть обращено все имущество двора, за исключением необходимых инструментов, одной коровы, одной лошади (или тяглового животного) и трехмесячного запаса продовольствия[469].

Здесь закон явно вставал на сторону интересов женщины и ребенка против интересов домохозяйства. Однако даже эти постановления давали ограниченную защиту, учитывая реалии крестьянской жизни. Ведь даже когда закон вставал на сторону «социально слабейшей группы», он не мог перестроить крестьянское хозяйство. Многие члены двора яростно возмущались тем, что их заставляют выполнять чужие финансовые обязательства, и, что еще важнее, крестьянское хозяйство было настолько малоэффективным, что зачастую просто не могло позволить себе содержать отдельно живущего члена.

Юристы так и не выработали четкой политики в отношении прав женщин, а это означало, что местные земельные комиссии продолжали решать