Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

— Обычно до вечера человек семь приходит, — сказала Лариса тетрадке. — А сегодня трое, и все трое ушли в скупку.

— До вечера ещё далеко, — возразил я.

— Беляев, я тридцать лет в торговле. — Лариса перечеркнула пустую строку. — Вечер, считай, кончился. Больше никто не придёт.

Четвёртой палочки она ждать не стала. Отложила ручку и кивнула на дверь.

— А этот на моём крыльце сдатчиков ловит.

На крыльце стоял Жека в трико с тремя полосками, в распахнутой куртке, и челюсть у него работала без выходных. У его ног стояла клетчатая сумка. В таких челноки в девяностые возили из Китая одежду на всю страну. Пока я выходил, Жека успел перехватить у ступенек деда с коробкой.

— Отец, тут тебе деньги отдадут через месяц, а может, и через год, — говорил он ласково, как внук. — Я тебе прямо сейчас три сотни дам, прямо в руку.

— В скупке, говорят, за такое пятьсот рублей дают. — Дед оглянулся вдоль Ильича.

— Там ещё идти. — Жека кивнул в сторону скупки. — А у тебя, небось, давление.

Дед потрогал висок, приподнял крышку. В коробке лежал старый советский утюг со шнуром, намотанным на корпус.

— Рабочий ещё, — сказал дед. — Жена им всю жизнь гладила.

Жека сунул ему триста, захлопнул коробку и убрал в сумку.

Дед спрятал деньги во внутренний карман и заковылял обратно, а Жека повернулся ко мне и ухмыльнулся: у него всё было схвачено.

— Крыльцо муниципальное, приёмщик. Я узнавал.

— Даже в вашей скупке ему дали бы пятьсот. — Я кивнул вслед деду. — А ты сунул триста. Двести с давления берёшь.

— Бизнес, — сказал Жека.

Сквозь клетчатый бок сумки я видел плашки. Три висели бледные, спящие, — над утюгом, подстаканником и чем-то ещё, а одна яркая. Я прочитал её: зажигалка, «прикуривает на любом ветру».

Я шагнул к нему. Жека глянул на меня, на дверь, подхватил сумку и пошёл вниз по Ильича. Шёл он в сторону скупки, и я хотел видеть, кому он несёт зажигалку. Я крикнул Ларисе в дверь:

— Лар, я на разведку.

— Иди уж, — отозвалась Лариса из-за стойки. — Распугивать тут некого.

* * *

Скупку открыли на первом этаже кирпичной пятиэтажки, на месте бывшей «Оптики». На стекле ещё проступали буквы «…ТИКА». Вывеску повесили новую, белую, с буквами такими, чтобы бабушки читали её с остановки без очков. У двери стояли трое с пакетами, а Жека как раз протискивался мимо них внутрь со своей клетчатой сумкой. Изнутри тянуло кофе из автомата и резким одеколоном. Одеколон я узнал: так пахнет Кирилл.

Я остался снаружи. В скупке смотрели бы на меня, а мне надо было смотреть самому. Я свернул под арку во двор: окна подсобок у магазинов на первых этажах всегда выходят на задворки.

В квартирах висели плашки — обычное дело для Уралмаша. Одна над чайником на третьем этаже, ещё одна где-то в дальней комнате на пятом. Меня интересовал первый этаж. Там, за задней стеной скупки, в подсобке, висело штук двадцать плашек — бледных, кучей, низко, словно вещи свалили прямо на пол. А в углу, отдельно от кучи, ровным рядом, будто на полке, горели четыре яркие. Вещи под ними уже отобрали. Одна из четырёх висела над Жекиной зажигалкой.

Окно подсобки выходило во двор. На нём была решётка, но занавески не было. Внутри, боком к окну, сидел парень во флиске со значком-ладьёй, тот самый, что во вторую ночь давал за будильник тридцать тысяч рублей и записывал что-то в телефон. Сейчас он заводил будильник. Покрутил ключ, приложил будильник к уху, послушал, поставил в сторону. Взял следующий. Следующий завёл, послушал, поставил. Рядом, на табурете, ждали очереди электрочайник, приёмник «Селга» и кофемолка. Под табуретом лежали пустые мешки из-под сахара, утренние, из ЖЭКа.

Он завёл ещё один — и над будильником у него в руках вспыхнула плашка.

Он вздрогнул, заулыбался, сфотографировал будильник, записал что-то и отнёс его в угол, к ярким. Ярких в углу стало пять. Следующий будильник, со спящей плашкой, он завёл, послушал и швырнул в кучу. Этому парню будильник чуда не показал. Так и не узнает, что в нём что-то спало.

Я стоял в тени арки, руки в карманах, и мне стало холодно не от ноября.

«Ладья» не видит спящих плашек. Утром в ЖЭКе я понял это по глазам Гладких и обрадовался. Рано. Третьего ноября на Победы я остерегался, что она скупит район оптом и не глядя, — так она и скупает. Берёт всё подряд, мешками и за наличные — хлам дороже нас, серебро по весу, — а потом сажает парня в подсобке крутить ручки и щёлкать кнопками. Что проснётся, парень ставит в угол, а ночью, надо думать, «Ладья» несёт это в зал. Там вещь уйдёт независимому покупателю, и Аукцион запишет честные очки тому из «Ладьи», кто её провёл.

Неделю назад «Ладья» сбыла как хлам чемодан с нашей верхней полки, а в ночь на седьмое он лежал на моём столе с плашкой на сорок очков, и Кирилл долго смотрел на его изоленту. Узнал, выходит. Теперь в «Ладье» крутят каждую вещь, прежде чем выбросить.

Бабушка с торшером, наверное, тоже получила деньги сразу. Только рядом с ней не оказалось никого, кто подсказал бы, сколько он стоит. Зое я выбил лишние три тысячи. А сколько таких бабушек прошло через эту скупку без меня? Если в торшере ещё и что-то спит, парень этого не заметит — отправит в общую кучу. Заплатят меньше обычной цены, а вторую даже не увидят. Эта волшебная вещь никогда не попадёт в правильные руки! И правила Аукциона вроде как и не нарушены.

Жека тем временем вылетел из задней двери скупки во двор, без сумки, с деньгами в кулаке и лицом, как будто его обсчитали в собственном ларьке.

— Ноль! — заорал он на весь двор. — Серый! Ноль очков!

Серый, тоже из «Трёх полос», Жекин сосед по столу в зале, курил у мусорных баков и ждал.

— Чего ноль? — спросил Серый.

— Зажигалка! — Жека потряс зажатыми в кулаке деньгами. — Я её в июле на Шарташе, на озере, рыбаку толкнул, мне тогда пять очков дали! Он вчера звонит: выкупи, деньги нужны. Я выкупил