Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

— Он пуговицу крутил-крутил, а тут палец — раз, и замер, как суслик у норы! Он тебе: «Считайте, что не видели», а ты ему: «Видела»!

— Пожалуйста, Макс, — попросила Лариса, потирая виски.

Я замолк, давая ей время прийти в себя.

Она сидела за стойкой, собирала обрывки договора в стопочку, уголок к уголку, будто собиралась их подшить. Отодвинула стопочку и придвинула калькулятор. Нажала четвёрку, пять нулей. Посмотрела. Сбросила. Нажала снова.

— Магазин мой, — сказала она калькулятору. — Самовар мой. И долг мой.

— А про тридцатое он откуда знает? — спросил я.

— От меня, — пояснила Лариса. — Он за самовар триста тысяч рублей принёс, а я ему: мне к тридцатому четыреста тысяч отдавать, а не ваши триста. Вот он четыреста и принёс.

— Лар… — начал я, но Лариса сразу поняла, что снова хочу предложить свой конверт.

— Деньги свои побереги, — тихо сказала она. — Это мне тебе платить надо — за то, что в их описи разобрался. Иди поспи, Макс. Спасибо, что успел.

Я застегнул куртку и оглянулся с порога. Лариса подняла глаза и устало улыбнулась мне, потом снова посмотрела на четвёрку с нулями. В углу витрины стоял самовар — серый от пыли, с помятым краном. Четырёхсот тысяч у неё по-прежнему не было. Но и отдавать магазин она больше не спешила.

* * *

Троллейбусы на Ильича тоже стояли в снегу, и я пошёл домой пешком. Час кончился, сила сапог вернулась к Грише. Ботинки снова разъезжались на каждом шагу, как им и положено.

С «приёмщиком» всё было ясно. Что «Ладье» на Уралмаше нужны не вещи, а двери на Аукцион, я начал понимать ещё вчера в Доме быта. Непонятно было другое. Если продажа самовара и так закроет дверь, к чему закладывать витрину кирпичом? Так закрывают, когда хотят, чтобы через эту витрину больше не прошёл никто и никогда.

«Самовар вывезти на склад».

Не на свалку, не в металлолом и не на «Авито» за три копейки, а на склад, целым. Выходило, что «Ладья» заплатит четыреста тысяч рублей, чтобы закрыть дверь. А потом отвезёт на склад самовар, который по зароку станет просто самоваром, и будет его там беречь. Зачем беречь пустой самовар?

Может, пустым он и не станет. Может, «Ладья» знает о привратниках — так Надежда Аркадьевна зовёт вещи, которые держат дверь, — что-то, чего не знаю я. Что именно, хорошо бы узнать раньше, чем Кирилл покажет это на деле.

Я шёл по снегу, и у меня не сходилось.

Кстати, теперь «Ладья» знала про ручку. Но про мою силу, похоже, ещё нет. Кирилл видел, что шариковая за двадцать рублей вывела его почерком то, что он не внёс в договор. Пришлось показать: зарок требовал предъявить проявленное другой стороне до подписи.

Оставалась надежда, что он примет ручку за необычную вещь, чью плашку просто не сумел разглядеть. Пусть ищет. Чем дольше он будет разбираться в ручке, тем меньше — во мне.

* * *

Дверь пустила меня и этой ночью. Самовар стоял на месте. Я вошёл как домой — через дверь, которую днём чуть не продали вместе с магазином.

Своя плашка висела перед глазами, как всегда: «Оценщик: Беляев. Счёт: 105 очков. Следующая ступень — 250 очков». За день я не заработал ни очка, а шёл, как с выигрышем.

В приёмной толпились человек пять. Записывали частные сделки, кто-то спорил о доверенности. На подоконнике сидел Жека, жевал жвачку и рассказывал на всю приёмную:

— … а «Ладья» на Ильича скупку открывает. Завтра с утра. Вывеска уже висит: «Скупка. Деньги сразу». — Он увидел меня и расплылся. — Кончилась ваша комиссионка, приёмщик. Скупка — в трёхстах метрах от вашей двери. Я шагами мерил.

— Шагами ты считаешь лучше, чем деньги. — Я остановился перед Жекой.

— Считай сам. — Жека ничуть не обиделся. — Там платят на двадцать процентов больше, чем сдатчица получит у вас после продажи. И деньги сразу, в руки, не надо ждать, пока продастся. Бабка приносит хрусталь — бабка уходит с деньгами.

На этот раз Жека посчитал верно. А я посчитал ещё кое-что. Ветров недаром в первую ночь просил меня звонить, если в комиссионку попадёт вещь для аукциона, и мои ноябрьские сдатчики с Химмаша приходили к нам не случайно: в эти тридцать ночей проснувшиеся вещи, похоже, тянутся не только к Молотку, а ко всем дверям, где их принимают. «Ладья» открыла скупку не просто рядом с Ларисиным магазином, а на пути к нему. Всё, что понесут в комиссионку, перехватят по дороге.

В полдень Лариса порвала договор. «Ладья» ответила к полуночи. За полдня вывеску не сделаешь, значит, скупку готовили заранее, на случай отказа. Возьмёт «Ладья» Молоток — перехватывать не придётся: весь год вещи сами пойдут к её дверям и уйдут на вес, мимо правильных рук.

— Надежда Аркадьевна, это по правилам? — Я подошёл к её столу.

Она обмакнула перо, записала чью-то сделку и только потом подняла голову.

— Кто где скупает днём — не дело Книги, Беляев. — Она перевернула страницу. — Кто кому передаёт — моё дело.

Жека засмеялся.

— А если вместо вывески «Ладья» пришлёт ребят на «девятке»? — спросил я. — Это тоже не дело Книги?

— Это — дело Книги. — Надежда Аркадьевна закрыла чернильницу. — В девяносто четвёртом одни здешние так и решили, по-простому. Наняли крепких молодых людей, съездили к одному нашему и сложили в мешок всё, что у него было.

Жека на подоконнике выдул пузырь.

— Вещи в мешке уснули, — сказала Надежда Аркадьевна. — А тех, кто нанимал, Книга вычеркнула: в ту же ночь погасли все витрины их Дома. — Она посмотрела на Жеку. — Где теперь тот Дом, Евгений?

Пузырь лопнул. Жека сполз с подоконника и убрался в зал.

— Бить вас не станут, Беляев. — Она вернулась к Книге. — Но, может, станут судиться.

Так вот почему Кирилл привёз к Ларисе нотариуса, а не крепких молодых людей. От кулака меня Книга убережёт, а Ларисин долг не вычеркнет.

За дверью приёмной, в зале, громко смеялся «Медный квадрат». Валентина Петровна рассказывала у их стола про пионера Серёжу, которого сегодня узнала в участковом и которому опять пришила пуговицу. Я задержался на пороге, послушал и невольно улыбнулся. Хорошо, что хоть об этом дне теперь можно рассказать со смехом.

*