Читать книгу - "Жесты. Феноменологический набросок - Вилем Флюссер"

это убеждение требует, чтобы внутренние структуры жеста были пластичными. Стереотипные действия в этом узком смысле проще наблюдать у животных, чем у людей (например, танец пчел, уход самцов-рыб за самками, витье гнезд у птиц), и если такие способы поведения наблюдаются у людей, они зачастую имеют патологический, невротически-навязчивый характер. Курение трубки не относится к такому типу, и когда пчелиный танец или невротически-навязчивые манипуляции с мебельной обшивкой называют ритуалом, совершают онтологическую ошибку. Стереотипные действия в узком смысле – это феномены того уровня бытия, которым компетентно занимается естественная наука, а ритуалы – это феномены иного бытийного уровня, на котором компетенций естественной науки недостаточно.

Если тем не менее под «стереотипным действием» понимать жест, общая структура которого устойчива и который совершается для того, чтобы сделать эту общую структуру действительной, а не для того, чтобы достичь цели, указующей за пределы такой структуры, тогда, конечно, курение трубки – действие стереотипное. Слово «стереотипный» здесь означает именно тот факт, что существуют жесты, которые остаются самоцелью и для которых у нас есть образцы. Когда мы в этом смысле жестикулируем стереотипно, мы делаем это не так, как во время труда, – не для того, чтобы изменить мир, – и не как во время коммуникации – не для того, чтобы передать другому человеку сообщение, – но для того, чтобы совершить движения внутри одного из параметров, предоставленных нам образцом. Именно это мы делаем, когда курим трубку. Не исключено, что мы при этом меняем мир (например, сжигая табак) и сообщаем что-то другим людям (например, запах табака). Но было бы ошибкой считать, что изменение мира и коммуникация, которые составляют аспекты всякого жеста, могут «объяснить» стереотипные жесты наподобие курения трубки, и ошибка эта мешает их понять. Призывание дождя не «объяснить», если считать его методом порождения дождя или утверждать, что он якобы представляет собой метод коммуникации в данном обществе, – приблизиться к нему можно, лишь осознав, что он есть действие, которое реализует доступный образец. Нельзя сказать ничего о магии вызывания дождя, если сравнивать ее с иными методами производства дождя или коммуникации, но это можно сделать, если соотносить ее с другими стереотипными жестами, например с жестом курения. Тогда, собственно говоря, и становится понятно, что речь тут идет главным образом о вопросе стиля, об эстетическом вопросе. Становится ясно, что ритуал – это эстетический феномен.

Только что сказанное – смелое утверждение, ведь оно противоречит почти всему, что говорится о ритуале в специальной литературе. И всё-таки его необходимо сделать, потому что к этому вынуждает рассмотрение курения трубки. Стоит попытаться вчувствоваться в жест курения трубки в его этическом аспекте (вдыхание табачного дыма), как пропадают характерные особенности этого жеста, а характерна в нем как раз ритуальность. Поэтому может оказаться, что «этический» аспект (например, вызывание дождя или пресуществление просфоры в Тело Христово) не является решающим для ритуала и предположительно преследуемая в ходе совершения ритуала цель (например, удачная охота или очищение) должна, напротив, рассматриваться как такой аспект, который скрывает существенное в ритуале, как рационализирующая отговорка, которая, правда, имманентно присуща большинству ритуалов. Когда говорят, что кто-то курит трубку, чтобы втянуть табачного дыма, тогда «верят» в то, что говорят, – и это также верно применительно к утверждению, что в церкви люди коммуницируют, чтобы вкусить Тело Христово, и что люди ритуально моют руки, чтобы оставаться чистыми, – но, несмотря на правдоподобность таких утверждений, всё-таки совершают ошибку. В действительности курят трубку, коммуницируют в церкви и ритуально моют руки для того, чтобы совершать жесты внутри доступных поведенческих образцов. И на примере курения трубки это видно лучше, чем на примере других стереотипных жестов, потому что в случае с курением речь идет о ритуале профанном, а значит, сравнительно свободном от идеологии.

Это приводит к следующему соображению: чем более бесцельным является ритуал, чем меньше он преследует цель, которая лежала бы за пределами него самого, тем «чище» он как ритуал. Можно назвать эту трансцендирующую сам ритуал цель его «магическим» аспектом. Магической в ритуале призывания дождя является цель произвести дождь, а в ритуале причастия – преложить просфору в Тело Христово. Если смотреть на дело так, тогда магия как раз выглядит не как внутренне присущий ритуалу аспект, а наоборот – как фальсификация «чистого» ритуала. Тогда можно понять, почему иудейские пророки столь яростно боролись против магии: они стремились к «чистому», не направленному ни на какие цели ритуалу, к непрактичной практике. И тогда иудаизм предстает как не до конца удавшаяся попытка отыскать образец для жестов в «чистом» ритуале, то есть построить такую жизнь, которая была бы непрактичной практикой.

И всё же сказанное еще не ухватывает существенно важного в курении трубки и в ритуальной жизни в целом. Его удается разглядеть, лишь приняв во внимание, что, в сущности, речь здесь идет об эстетическом феномене. Утверждение, согласно которому курение трубки и ритуальные жесты в целом относятся к эстетическим феноменам, смелое прежде всего в том отношении, что оно выставляет вопрос об искусстве в непривычном свете. Дело не в том, что мы не привыкли делать акцент на ритуальном аспекте так называемого художественного творчества: романтическое восприятие искусства и всякое l’art pour l’art и вправду до известной степени понимают художественную деятельность как своего рода ритуал. Непривычно в этом утверждении не то, что оно рассматривает искусство как своего рода ритуал, а как раз наоборот – что оно подразумевает, что ритуал – это своего рода искусство. Оно не говорит, как бывает в романтизме или в l’art pour l’art, что существует некая ритуальная форма вот-бытия, которая выражает себя в специфических жестах и, помимо прочего, в художественно деятельной жизни. Оно скорее говорит, что существует эстетическая форма вот-бытия, художественная жизнь, и что жизнь эта выражает себя в различных жестах, среди прочего – в ритуальных. Не искусство есть разновидность ритуала, но ритуал – форма искусства. Не бывает, например, еврейского искусства, выражающегося в литературе, музыке, но также в ритуалах, а сверх того – еврейской философии и этике; наоборот, еврейство в целом, понятое как ритуальное вот-бытие, – это форма искусства наряду с другими ритуальными формами жизни, и одним из аспектов этой формы искусства выступают еврейская философия и этика, которые грозят перекрыть собой существенное в еврействе, а именно эстетическое. Утверждать такое непривычно и смело, потому что искусство при этом понимается как категория вот-бытия, внутри которой сбываются (ereignen) такие феномены, как ритуал, музыка, живопись и поэзия. Поэтому дело не в том, что, как обыкновенно утверждается, художественная жизнь есть одна из форм жизни наряду с