Читать книгу - "Жесты. Феноменологический набросок - Вилем Флюссер"

– это профанный жест. Игра на барабанах сакральна, но не потому, что она «осмысленна», где смыслом выступает призывание бога. Она сакральна, потому что она фундаментально абсурдна и потому что в ней играющий на барабанах фундаментально абсурдным образом есть вот здесь. Собственно говоря, магия лишь кажется трудом и коммуникацией: в основе своей она представляет абсурдный способ трудиться и коммуницировать. Абсурдность игры на барабанах скрыта ее магическим аспектом, но именно абсурдность придает игре на барабанах сакральность. Курение трубки, напротив, хотя и абсурдно, но не сакрально, потому что его абсурдность выражает вот-бытие курящего не всё целиком, а лишь в некоторых его аспектах.

Если хотя бы немного постараться вжиться в жест курения трубки, можно заметить, насколько абсурдность ритуала прямо-таки призывает открыться религиозному переживанию. И заметить это можно как раз потому, что во время курения трубки этого открытия не происходит. Стоит понаблюдать за тем, как манипулируют трубкой, табаком и приспособлениями для курения, с каким благоговением совершаются отдельные действия и как при этом самому курильщику понятна абсурдность этих действий, как становится ясно, что мы при этом движемся по кромке того, что понимается под религиозным переживанием. Хватило бы и шажка, чтобы переступить через круг и броситься в бездну, всего лишь один шажок, который делали в ходе чайных церемоний или – еще лучше – во время курения трубки в ходе бразильской религиозной церемонии умбанда. Структура жеста чайной церемонии почти идентична структуре жеста курения трубки, а жест курения трубки во время письма практически неотличим от жеста курения трубки в ходе умбанда. Иными словами, мы догадываемся, что при курении трубки хватило бы и самого незначительного толчка, чтобы превратить этот жест из профанного – в сакральный. Отсюда мы понимаем – именно потому, что жест является профанным, – до какой степени всякий ритуальный жест открывает пространство для религиозного переживания. Именно по той причине, что набивка, чистка и прикуривание трубки весьма близки религиозному переживанию, в этих жестах можно разглядеть сакральность ритуала. В сакральных ритуалах, таких как складывание рук при молитве, осенение себя крестным знамением или обращение в сторону Мекки, не настолько просто разглядеть сакральность, потому что рационализирующая идеология мешает увидеть в них сакральное. Различные религиозные идеологии объясняют свои ритуалы и не допускают, чтобы они оставались абсурдными, а тем самым скрывают их сущность. Курение трубки открыто обнаруживает свою абсурдность именно потому, что остается профанным, а значит, оно позволяет увидеть в абсурде сущность сакральности. Благодаря курению трубки человек узнает, что существенно для ритуальной жизни: открываться религиозному опыту, совершая чисто эстетические, а значит, абсурдные жесты.

Тот факт, что мы познаем самих себя в эстетических жестах – и только в них, – очевиден всякому, кто совершал подобные жесты: только играя на фортепиано, только рисуя, только танцуя, исполнитель, художник и танцор познают, кто они есть и как они есть вот здесь. Положение о том, что самопознание может быть религиозным переживанием, при котором человек узнает самого себя «целиком», лежит в основе дзен-буддизма: поэтому для него чисто эстетические жесты (чаепитие, цветочная композиция, настольная игра) – это сакральные ритуалы. Религиозное переживание как переживание абсурдного и бездонного, «Бог», который случается как необъяснимое, нерационализируемое и «ни к чему не пригодное», – это, разумеется, великое открытие иудейских пророков: отсюда их борьба с магией, отстаивание абсурдных, не преследующих никаких разумных целей ритуалов. Но все эти благородные познания – художника, дзен-монаха и пророков – можно обрести совершенно скромным и профанным образом, если набраться терпения и понаблюдать за такими повседневными жестами, как курение трубки. Тогда мы увидим, насколько каждый из нас – потенциальный художник, потенциальный дзен-монах и потенциальный пророк. Потому что каждый из нас совершает чисто эстетические, абсурдные жесты вроде курения трубки. Впрочем, тотчас же мы узнаем, что отличает большинство из нас от художников, дзен-монахов и пророков: отсутствие полного отречения от разума (в смысле объяснимости и целесообразности), безоговорочной самоотдачи в жесте и жесту, что составляет сущность настоящего художника, настоящего дзен-монаха и настоящего пророка.

В начале этого эссе вопрос звучал так: почему некоторые люди курят трубку, хотя это ограничивает их свободу и при этом не производится ничего полезного и ничего не сообщается? Первый предложенный ответ на этот вопрос гласит: из чистого удовольствия, которое доставляет этот жест. Теперь мы можем несколько уточнить этот ответ. Некоторые люди курят трубку по тем же соображениям, по которым другие люди становятся художниками, третьи – монахами, а четвертые – пророками, а именно для того, чтобы дать себе волю проявиться вовне и найти в этом себя. Только вот курение трубки гораздо менее притязательно, чем жесты художника, еще менее – чем художественные жесты дзен-монаха и ортодоксального иудея, а потому и гораздо менее «открыто». Поэтому для некоторых людей курение трубки – это эрзац или карикатура, то есть профанация ритуальной жизни.

Шестнадцатая глава

Жест телефонирования

Его облик в ходе истории часто менялся и может служить примером развития дизайна. Но, несмотря на разницу между настенным телефоном с его металлической рукояткой и батареей цветных пластиковых телефонов на столе менеджера (не говоря уже о «красном телефоне» в Москве и Вашингтоне), его функция за долгую историю изменилась лишь однажды, с появлением автоматизации. Для понимания логики нашей коммуникативной ситуации важно, что по сравнению с дискурсивными массмедиа телефон сохранил архаический и палеотехнический характер. Одно из возможных определений свободы (и необязательно худшее) гласит, что она тождественна параметру открытости диалогу. Соответственно, можно было бы измерить свободу в том или ином государстве, основываясь на разветвленности и эффективности его телефонной сети, а относительно палеотехнический характер телефона во всех странах позволил бы сделать вывод, что ни одна страна не заинтересована в слишком свободных гражданах.

Если мы хотим описать функцию телефона, мы вынуждены подходить к телефону с двух совершенно разных точек зрения: с позиции того, кто звонит, и с позиции того, кому звонят. С этих двух точек зрения один и тот же аппарат предстает каждый раз совершенно разными предметами, что служит прекрасным примером феноменологического тезиса о том, что всякий предмет дан исключительно в отношении к той или иной интенциональности. Потому что с точки зрения того, кто звонит, телефон – немое и пассивное орудие, терпеливо ждущее, чтобы им воспользовались; а с точки зрения того, кому звонят, речь идет об истерически вопящем ребенке, который хочет, чтобы ему тотчас же уступили, и тогда он умолкнет. Поэтому в глубине души мы лелеем мечту, что у нас появится телефон, который звонит, но на который нельзя позвонить.