Читать книгу - "Жесты. Феноменологический набросок - Вилем Флюссер"

стилизован мифом и традицией, что по телевизору и в рекламе ежедневно и повсюду можно наблюдать, как он превратился в позу (например, в позу государственного деятеля, энергично поправляющего звезды). Жест мыслителя превратился в клише благодаря Родену. Жест слушателя, напротив, на первый взгляд кажется не настолько стереотипизированным, хотя он и родственен жестам смотрения и размышления, покуда в случае с ними речь идет не о движениях, а о положениях тела. Если бросить взгляд на средневековую иконографию с точки зрения представленных в ней жестов, мы обнаруживаем, что жест слушания выступает одной из ее центральных тем. Это жестикуляция Марии при зачатии, жест оплодотворяемой словом (logos). Мария «беременеет» (empfängt), что означает: она слышит голос. Поучительно понаблюдать, как изменился этот жест с наступлением эпохи Возрождения. В готический период – это жест удивленной Марии, слышащей обращенный к ней зов, а для Возрождения – жест решительной, прислушивающейся Марии. Когда речь идет о слушании музыки, возрожденческий жест нам важен, и в таком случае нам следует обратиться к Гирландайо, а не к Джотто.

И тут нам сразу же нужно обозначить одно затруднение. Музыку слушают иначе, чем голоса, которые говорят (logoi). Слушая говорящие голоса, мы расшифровываем, «читаем», и поэтому глухие могут читать по губам. Но они не могут этого сделать с музыкой. Мария слышит, читая, и это значит, что она именно «конципирует» – набрасывает конспект и зачинает: она беременеет, понимая. Во время прослушивания музыки, конечно, тоже есть расшифровка, потому что музыка – это кодифицированный звук, и поэтому музыкальное сообщение столь же логично, что и сообщение в форме logoi. Но это не «семантическое чтение», не расшифровка закодированного значения. Несмотря на столетиями длившиеся дискуссии, мы так и не достигли согласия относительно того, что именно расшифровывают во время прослушивания музыки. Собственно говоря, понять это можно только по самому жесту прослушивания музыки. И отправной точкой, конечно, может послужить жест зачатия у Марии, как он был конципирован художниками Возрождения, ведь слушать музыку означает прислушиваться. Но следует помнить, что Мария слышит не музыку, даже если сообщение о зачатии сопровождается звуками небесных скрипок, на которых играют ангелы. В лучшем случае можно сказать, что с точки зрения музыки Мария представляет собой пограничный случай, а именно что она слышит «песнь».

Стоит это допустить, как начинается путаница. Предполагается, что в момент зачатия Мария слышит песнь. Тогда жест слышания зависел бы от песни, которую слышат. Жест, с которым слушают «Марсельезу» или песню Rolling Stones, всё-таки отличается от жеста Марии, и если бы мы принимали «Марсельезу» так же, как принимала Мария, или если бы Мария в момент своего принятия и зачатия маршировала, тогда музыкальное сообщение было бы принято неправильно. Но то, что верно применительно к прослушиванию песен, должно быть применимо и к прослушиванию музыки вообще. Жест прослушивания всё-таки бывает разным, слушаем ли мы камерную музыку или музыку к кинофильму, электронную музыку или музицирование на губной гармошке. Но раз мы допустили, что этот жест зависит от сообщения, которое мы принимаем – примерно так же, как ловят брошенный предмет, – тогда встает вопрос, имеет ли какой-то смысл говорить о жесте слушания музыки во всеобщем смысле.

После некоторого размышления это затруднение всё-таки удается преодолеть. Именно то, что жест слушания музыки настолько сильно зависит от принимаемого сообщения (и не только от его содержания, сколько прежде всего от того, что называют «каналом его передачи»), позволяет и вместе с тем требует от нас отыскать во всех этих формах жеста общее им ядро. И как раз из-за того, что оперу слушают не так, как индийскую ра́гу, оперу по телевизору – не так, как записанную на пластинке, мы должны спросить, что, собственно говоря, дает основания подчинять эти особенные формы слушания чему-то такому, как слушание музыки вообще. Ведь и вправду, кажется, есть что-то такое, что позволяет проводить самое существенное различие между жестами прослушивания оперы по телевизору и раги с пластинки и прочими жестами слушания, даже если эти жесты кажутся близкими жестам прослушивания музыки. Прослушивание оперы по телевизору ближе прослушиванию раги с пластинки, чем прослушиванию спортивной трансляции по телевидению или политической дискуссии, записанной на аудиопленку. Мы должны направить свое внимание на ядро, общее любым разновидностям слушания музыки.

Когда мы принимаем во внимание, что жест слушания музыки зависит от принимаемого сообщения едва ли не сильнее, чем любой иной рецептивный жест (что прослушивание оперы по телевизору гораздо больше отличается от прослушивания «Марсельезы» на политическом собрании, чем чтение романа – от чтения политического памфлета), нам приходит на ум следующая гипотеза: слушание музыки есть жест, который подстраивается к получаемому сообщению, и тот факт, что он меняет форму от сообщения к сообщению, как раз и есть существенное и общее всем этим формам, как раз и есть то, что превращает их в жест слушания музыки. Возрожденческий жест зачинающей Марии подтверждает этот тезис: Мария слушает, то есть прислушивается, льнет к принимаемому сообщению.

Сказанное вызовет по меньшей мере два возражения. Во-первых, как уже было сказано, жест слушания музыки – это не движение, а положение тела, даже если в этом положении тело не застывает в неподвижности. Поэтому речь не идет, как в случае с попыткой что-либо поймать, об активном процессе. Разумеется, изредка можно заметить, что нога движется в такт, губы как будто насвистывают, но в этих случаях речь идет о наивном отведении внутреннего по своей сути напряжения, как иногда человек бормочет при чтении. Поэтому тут нельзя говорить о попытке прильнуть к сообщению в привычном смысле, как бывает, когда что-то ловишь или танцуешь. Кроме того, второй характерной особенностью акустических сообщений является то, что их не столько получают, сколько передают далее. Человеческое тело проницаемо для звуковых волн и именно так, что волны заставляют его вибрировать, передаются ему. Конечно, у тела есть специализированные органы слуха, которые переводят акустические колебания в иные, например электромагнитные колебания, но музыка воздействует не только на слуховой нерв, но и на всё тело. Поэтому там, где сообщение отпечатывает свою форму на самом слышащем, не может идти речи о подстройке к сообщению.

Несмотря на два этих возражения, можно отстоять гипотезу, согласно которой жест слушания, в сущности, представляет собой подстройку тела к акустическому сообщению и этим отличается от других жестов; и не только потому, что ее нельзя опровергнуть этими возражениями, но и, как ни странно, потому, что оба возражения вообще только и показывают, о чем идет речь, когда мы говорим о слушании как о подстройке к звуковым