Читать книгу - "Элегии родины - Айяд Ахтар"

– Да. Как любая ссуда, долг подразумевает регулярные платежи, и эти платежи, сам факт их существования – в зависимости от надежности плательщика, – может быть продан.

– Но кто захочет его купить?

– Большие деньги. И чем больше деньги, тем быстрее нужно найти заманчивое место вложения, такое, чтобы можно было вложить туда всю наличность и смотреть, как она растет.

– И как это работает?

– Менеджеры, ворочающие денежные горы, покупают ссуды у исходных заимодавцев, чтобы получать по плану выплаты по ссуде. Денежные потоки они такие – месяц туда, месяц сюда, и этого достаточно, чтобы беспокойные мозги этих менеджеров успокоились – по веской причине. Обычно это легкие деньги.

– Но как это устроено, если точнее? Как зарабатывать деньги, владея долгом?

– Владеть хорошей ссудой – на автомобиль, на кредитную карту, на дом, на обучение в университете – значит ожидать, что ссуда будет выплачена полностью, и положить себе в карман не только выплаченные проценты, но всю исходную сумму.

Если ты как следует изучаешь свое дело и покупаешь правильные ссуды у правильных заимодавцев, объяснил он, то долг – самая лучшая инвестиция.

Оценка надежности ссуд всех видов – согласно Гуглу – и есть область экспертизы фирмы Риаза, «Авиценна ассошиейтс». Веб-сайт у них скользкий и скрытный, как нарочито простецкая витрина в центре – делает упор на своей эксклюзивности, обозначая отсутствие интереса к твоим делам. Если верить статьям на первой странице поиска, то Риаз сколотил свое состояние в период после ипотечного кризиса, нажившись на жилищных ссудах, которые больше никто не хотел брать, пересматривая условия, чтобы помочь владельцам жилья избежать его изъятия, а потом перепродавая эти пересмотренные ссуды муниципалитетам по всей стране. Его весьма превозносили в тех статьях, что я читал, и в конце концов он попал в утренний воскресный выпуск «Си-Би-Эс», в сегмент о порядочном финансировании. Каким образом ему удалось и сохранить людям их дома, и нажиться на этом? «Старую добрую усердную работу ничем не заменишь», – уклончиво ответил он на фоне огромных окон своей кухни с видом на Восточную Реку. В 2011 году журнал «Форбс» восхвалял «гениальную сделку», которая вернула муниципальным инвесторам «ошеломительные» тридцать процентов, и далее задался вопросом, не может ли – при небольшом везении! – Риаз вскоре оказаться в списке «Форбс» четырехсот богатейших американцев. Я нахально послал ему ссылку на эту статью и приписал вопрос, не ждут ли его хорошие вести в наступающем году. Он ответил такой фразой: «Делай вид, пока не сможешь сделать дело», и в конце поставил смайлик – подмигивающую рожицу с высунутым языком.

Я слегка забежал вперед.

Прошло еще полгода назначаемых и переносимых встреч, пока мы наконец снова не встретились лично. Это была осень 2013-го, и поводом было приглашение присутствовать вместе с ним на гала-концерте в честь «Ордена Халвати» – современного суфийского дергаха на Дуан-стрит напротив Дуан-парка в Трибеке, возглавляемого после смерти его основателя, обращенной белой – отбившимся от стада отпрыском знаменитой австрийской угольнопромышленной семьи, – которая назвала себя Мариам Мериха. Я уже был знаком с шейхиней Марией, как ее последователи ее называли: встречал ее два раза, один раз в самом дергахе, куда пришел как-то в четверг Рамадана в середине нулевых, чтобы принять участие в еженедельной службе. Мне она показалась доброй и беспомощной в своей высокой белой сикке и множестве шалей. После проповеди, в которой она увещевала нас беречь себя, шейхиня провела беспорядочный часовой дхикр – церемониальное суфийское пение божественного имени, кульминацией которого стала, как это ни смешно, толкотня и свалка вертящихся горожан почтенных профессий, сталкивающихся друг с другом и летящих на пол – сцена, которую я мог лишь воображать, пока не увидел своими глазами, будто взятая из какого-нибудь сатирического романа о мусульманах в Америке.

Мы с Риазом договорились встретиться и выпить перед концертом. Когда я приехал, он стоял, опираясь на толстую цинковую стойку в конце бара, уже покончив с «манхэттеном» и попивая «мараскин». Почти сразу я почувствовал, как на меня действует та же густая харизма, которую я заметил в вечер нашей первой встречи. Мне запомнилось, что у него массивная фигура, но сейчас, глядя на его костюм-двойку, я видел, что на самом деле это не так.

Пока мы болтали, я где-то на фоне сознания наблюдал за ним, пытаясь разобраться, что же это было. Обаяние? Доверие? Магнетизм? Он держался совершенно естественно, без малейших усилий, ничего из себя не изображая, но собеседник ощущал действие чего-то бессловесного и стихийного, чего-то вроде сдержанной силы каменного столба Стоунхенджа. Я смотрел на него и думал: это деньги?

Когда мне подали «мартини» – взболтанный, не сухой, с долей рассола от оливок, – я высказывал скептицизм насчет сбора денег на гала-концерте, устроенном суфийским орденом. Я пошутил, что это лишь чуть более осмысленно, чем если бы монахини-кармелитки сидели в ярмарочных кабинках на карнавале с той же целью.

– Гала-концерт был моей идеей, – сознался он, засмеявшись. – Дергаху нужен ремонт. Шейхиню я знаю много лет по еженедельному четверговому дхикру. Стараюсь его не пропускать, когда есть возможность.

– Четверговый дхикр в «Халвати», – сказал я сухо.

– Вы там были?

– Был.

– Не так просто было преодолеть ее сопротивление этой идее, – сказал он, отметив мою сдержанность. – Им в самом деле нужны деньги. А таким образом, я решил, что это и для фонда будет хорошо. Ну и хоть какой-то шанс создать иной имидж для ислама.

– Имидж, похожий на Лорен Хаттон.

– Если он выведет нас на газетные страницы светской жизни, то и пусть.

Пришел мой черед засмеяться. Он хотя бы осознавал, как поверхностно это выглядит.

– Несколько лет назад, – продолжал говорить он слова, которые, как я предположил, использовал далеко не в первый раз, и его убедительный баритон зазвучал несколько затрудненно, – мы профинансировали исследование. Фокус-группы, интервью с людьми по всей стране, самого различного образа жизни. «Что вы думаете об исламе?» Не только очевидное. Мы хотели копнуть мимо сознания, – из подсознания зачерпнуть. И что мы обнаружили? Какие пять первых слов, которые у людей ассоциируются с исламом на подсознательном уровне? Гнев. Раздоры. Самоубийство. Плохой. Смерть.

– В таком порядке?

– На самом деле «смерть» было первым.

– Мрачновато.

– Ага, правда? Потому что, видите ли, мы копнули в подсознание, что намного труднее – нужно больше времени, стоит дороже, – я это уже проходил с муниципалитетами, по поводу инициатив насчет долгов. Так вот, даже в по-настоящему пугающих вопросах, которые люди не понимают до конца, вроде закладных на недвижимость после кризиса, – даже там можно найти луч света, отзвуки слышанного в детстве, положительную ассоциацию со словом или понятием, которые можно использовать. Но не в этом случае. Не в случае с исламом. Группа за группой – одна и та же история. Как раковая опухоль, никакого позитива.

– И даже Кэт Стивенс[20]? – пошутил я. – «Дикий мир»? «Поезд Мира»?

– Можете мне не верить, но это тоже вспомнили. У людей было ощущение, будто их предали. Будто он перестал петь из-за того, что принял ислам.

– Ага.

– Так вот, компания, проводившая исследование, составила отчет, а в начале поместила цитату – такой способ подытожить и проблему, и трудность. Вот она у меня есть.

Он достал телефон, постучал по экрану и подал его мне:

«Установленное большинство берет свой “мы-образ” от меньшинства лучших из своих, а “они-образ” формирует по презираемым аутсайдерам меньшинства худших из