Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

обстоятельством, чтобы заниматься своим ремеслом с большей безопасностью; они грабят прохожих, взламывают дома и накладывают руку на все, что им подходит.

Солнечный свет освещал столицу Франции, но ее жители были морально погружены в густой мрак; все общественные связи были ослаблены, представления о справедливом и несправедливом колебались, смутные и неопределенные, в помраченных сознаниях. Не знали, к какой власти обратиться за помощью и поддержкой; каждый был предоставлен своим собственным инстинктам, думал только о своей личной безопасности; никто не был уверен, даже на мгновение, в своей собственности, свободе, жизни. Преступление во всех его формах царило как абсолютный властелин в столице искусств и цивилизации. Париж чувствовал, что возвращается в дикое состояние¹.

Убийцы, работавшие в тюрьмах, их друзья и сообщники, сбежавшиеся из окрестных городов, воры, которые не убивают, но следят за убийствами, как вороны следят за битвами, карманники, которые обычно довольствуются обиранием живых, но при случае не колеблясь обирают и мертвых, — все эти негодяи, которые обитают в злачных местах и живут только за счет неблаговидных промыслов, дали себе полную волю. Пена цивилизации поднялась на поверхность и, казалось, захватила все.

Армия зла существует в латентном состоянии в больших городах, особенно в тех, которые уже давно являются ареной революционных кризисов; но в этот момент эта антисоциальная армия естественным образом удвоилась за счет бандитов, которых захватчики тюрем поспешили освободить и присоединить к себе. Париж в течение более восьми дней был буквально отдан на милость воров. Мирные граждане, не чувствуя себя защищенными, не осмеливались защищать себя сами; никакого индивидуального сопротивления не оказывалось попыткам злоумышленников, чья безнаказанность, постоянно возрастая, увеличивала и их число, и их дерзость.

Днем происходило небывалое зрелище: группы людей останавливали прохожих на улицах, площадях и самых многолюдных бульварах, забирая у них кошельки, часы, кольца. Эти разбои совершались с некоторой регулярностью. Подосланные люди громогласно объявляли, что драгоценности стали бесполезны, что каждый обязан сдать те, что у него есть, на алтарь отечества, чтобы их переплавили, превратили в звонкую монету и использовали на покрытие расходов на национальную оборону. Появлялись другие люди с весами, которые немедленно применяли на практике теории своих сообщников, торжественно взвешивали захваченные предметы и выдавали жертвам расписки. Эти злодеяния происходили не только в кварталах, чья аристократическая репутация делала их ареной подобных актов гражданственности. Ограбленные были не всегда теми подозрительными, хорошо одетыми людьми, против которых, по морали маратистов, все было дозволено, поскольку они, предположительно, желали торжества врагов отечества. Сборщики этого нового вида налога на роскошь действовали на бульваре дю Тампль и на Галльском рынке, как против рабочих, так и против господ, как против торговок овощами или рыбой, так и против их покупателей; у застав — против молочниц и огородников. Конфискация производилась с такой грубостью, что нескольким женщинам вырвали уши, потому что они не отдавали достаточно быстро свои золотые или серебряные серьги.

Несколько дней спустя другое преступление выявило отсутствие всякой полиции; матерые воры, почти все освобожденные убийцами, с редким мастерством подготовили нападение на королевский гардероб (Garde-Meuble). Это хранилище тогда находилось в одном из флигелей здания, которое тогда и сейчас занимает министерство морского флота, на углу улицы Сен-Флорентен и площади Людовика XV. Ночью с 16 на 17 сентября, пока лже-национальные гвардейцы наблюдали за площадью и соседними улицами, остальная часть шайки перелезла через колоннаду, взломала окна, взломала двери и шкафы и, наконец, захватила среди нагроможденных королевских сокровищ все, что можно было легко унести¹.

II

Беспорядок и замешательство были не только на улице, но и, в еще большей степени, в умах. Пресса, чья разумно понимаемая миссия — защищать слабого и угнетенного, просвещать массы и смягчать нравы, не осталась даже безмолвной и подавленной, как огромное большинство парижского населения; она рукоплескала резне, она искала оправдания, оправдания преступлениям, совершавшимся у нее на глазах. Жирондистские газеты, по большей части, проявили не меньше трусости по отношению к убийцам, не меньше подлости по отношению к жертвам, чем листки Марата и его подражателей. Они верили, что, ублажая страсти черни, они сохранят ту популярность, которую приобрели, понося при каждом удобном случае роялистов и конституционалистов, — популярность, которую оспаривали у них новички и которую они вскоре у них отнимут².

Однако Законодательное собрание, казалось, стыдилось самого себя; оно начинало понимать, что пренебрегло своим священнейшим долгом, не явившись всем составом к убийцам и не умоляя их начать свою кровавую бойню с представителей нации, дабы ознаменовать торжество анархии и уничтожение всех божеских и человеческих законов. Сознавая вечное пятно, которое, в глазах истории, должно было запятнать последние месяцы его существования, оно питало к Парижской Коммуне ту злобу, которую слабость питает к насилию, овладевшему ею и обесчестившему ее. Оно выжидало благоприятного случая, чтобы излить эту злобу; инициатива нескольких смелых граждан вскоре предоставила такой случай.

Несколько секций, где порядочным людям удалось вновь захватить большинство, в торжественных заседаниях заявили о своей готовности заменить бессилие властей в поддержании порядка и восстановлении общественной безопасности. Они предложили образовать между собой и вне всякой муниципальной организации конфедерацию с целью взаимной гарантии от возвращения тех вакханалий, которые только что обагрили кровью Париж. Они взяли под свою особую защиту подписавшихся под петициями восьми тысяч и двадцати тысяч, которым ультра-революционеры каждый день предрекали участь несчастных узников Форс и Аббатства; они потребовали сожжения оригиналов этих петиций, которые были переданы в Национальное собрание.

Секции Мейля, Марэ и Ломбардов, проявившие инициативу в этой мере, обратились одновременно к Законодательному собранию и к Коммуне; но их петиция была встречена этими двумя властями совершенно по-разному. Генеральный совет, верный вдохновениям своего оракула Робеспьера, наотрез отказался удовлетворить ее, потому что было бы неблагоразумно — это дословные слова протокола — поддаваться терпимости, способной погубить общественное дело. Законодательное собрание, напротив, по предложению монтаньяра Шудье и жирондистов Ларивьера и Бриссо, издало следующий декрет:

«Национальное собрание, считая, что в момент, когда все французы берутся за оружие для защиты свободы и равенства, все чувства должны слиться в единой любви к отечеству, а частные распри исчезнуть, постановляет, что оригинал так называемой петиции двадцати тысяч и оригинал так называемой петиции восьми тысяч, а также другие