Читать книгу - "Элегии родины - Айяд Ахтар"

class="p1">Сейчас у спинки этого дивана Джулия целовала меня: влажное дыхание, сильный тонкий язык искал мой. Она вдруг оказалась голой ниже пояса, а я на коленях, голова между ее ног. Она намокла, я целовал ее, устремлялся глубже, чтобы лизнуть изнутри. Она стонала напряженно и коротко, сильные пальцы давили мне на затылок. Она подавалась мне навстречу, на нос, на зубы, на язык; прижималась и терлась, распухая, из нее стекала моя слюна. Мои пальцы исчезли в ней, выискивая точку. Джулия клокотала, пока я ее ел, и когда мой палец нащупал чуть приподнятую шероховатость, я надавил. Она застонала. Я стал играть, нажимать, пускать слюну, нос у меня был весь мокрый от ее наслаждения. Я ощутил, как ногти впились мне в затылок, и ее тело остановилось неподвижно под моими губами. И звуки изменились – тихие всхлипывания, будто заглушенные крики о помощи. И снова ее желание переменилось: хватка на голове ослабла, поток звуков слился в высокий писк тревоги или неверия. Она потянула меня вверх.

– Хочу тебя внутри, – шепнула она мне в ухо, уже ища меня руками.

– У меня нет резинки.

– Я на таблетках.

– Но…

– Что такое? У тебя есть что-то такое, что мне не нужно?

– Нет-нет, – ответил я.

Не успел я договорить, ее губы прильнули к моим. Она меня расстегнула и освободила, я толкнул ее назад, и она упала на другие подушки, в пятнах сценической крови. Она раздвинула ноги, блестела влагой.

Я снова хотел начать ее есть, но она меня не пустила.

– Трахни меня. Жестко. Сейчас же.

Я увидел себя в зеркале на противоположной стене. Кажется, вид у меня был испуганный. Отвернувшись, я взялся за нее, принялся тереться о влажное тело. Она задрала блузку себе на голову, схватила меня и втолкнула в себя. От нее исходил электрический жар. Я начал ласково, но это было явно не то, что ей нужно. Она притянула себя ко мне.

– Жестче!

Я послушался.

– Жестче! – снова сказала она.

– Я еще не хочу кончить.

– Так не кончай.

И этот запрещающий тон меня освободил. Мои движения стали больше похоже на то, что, как я думал, ей было нужно.

– Трахай, как будто ненавидишь меня, – прошипела она тихо. – Как будто я грязь. Трахай меня как грязь!

Я прижимал ее к дивану, – лицо в дюймах от ее лица, – и начал входить в нее сильнее, чем, как мне казалось, было надо.

– Как будто я грязь, – повторяла она снова и снова.

Я поднял голову, увидел нас в зеркале и не узнал себя. Лицо горело, глаза вылезали из орбит от злости и дикой нужды. Я видел собственное темное тело а под ним – грудой – ее переливающуюся белизну. Видел, как вгоняю себя в нее снова и снова.

– Да, да, да, – слышал я ее распев, играя на ярости.

Я посмотрел вниз, на ее тело. Оно светилось и дразнило меня. Оно вдруг понадобилось мне целиком, я его лапал и хватал. Ухватил ее за ребра, толкал, стучал, совал. Никакая степень владения этим белым телом не могла меня удовлетворить. Мне нужно было оно все, мне нужно было его уничтожить.

Она теперь смотрела мне в глаза, склонив голову, приподняв верхнюю губу – ищущий, беспомощный взгляд. Я ее имел с такой яростью, какую никогда в себе не подозревал, и пока это происходило, то, что она видела на моем лице, судя по всему и было тем, что она ожидала увидеть. Вернулся рефрен ее неконтролируемых звуков, слова стали сливаться, слова разваливались на звуки – почти животные – карканье и рев оргазма прорывались из глубин куда более далеких, чем раньше. Она кончила, и я тоже кончил, но мой оргазм не привел к расслаблению. Это невозможно, но я стал еще жестче и длиннее от той жажды, которую она у меня вызывала. Чем дальше я ее трахал, тем больше я ее хотел, чем сильнее она кончала, тем тверже я становился и тем жестче ее драл. И потерял счет времени.

Не знаю, было это пять минут или пятьдесят. Знаю только, что никогда раньше такого не испытывал. И после тоже.

3.

Риаз проявился лишь через полгода, весной 2013-го, когда пьеса, которую он ходил смотреть, получила «Пулитцера». Поздравительная записка от него ко мне была выдержана в теплых тонах. Я ответил так же. Он прислал не слишком заинтересованное приглашение встретиться и выпить: он человек занятой, своим расписанием не распоряжается, можем ли мы встретиться в какой-нибудь уикенд после ближайшего или же где-нибудь перед Днем Памяти? Когда приблизится назначенный вечер, придет неизбежное извинение с предложением новой даты, потом очередное извинение и просьба – теперь посланная с почты секретарши – снова перенести.

«Да, вполне», – ответил я. И продолжения не ожидал.

Через две недели в канун Рамадана я с удивлением увидел его имя в папке входящих. Он выражал мне наилучшие пожелания, независимо от того, собираюсь я поститься или нет (я не собирался). Для него наш священный месяц был временем размышлений, писал он, временем предаваться благодарности за то, что у него есть, а не пожеланиям того, чего у него нет. Даже в те дни, когда он не держит пост (а в некоторые годы это были почти все дни месяца), в своих стремлениях он придерживался умеренности и благодарности. Это время года для осмысления.

В письме не было изменений начертания или размера шрифта, – что могло бы свидетельствовать о том, что сообщение было составлено заполнением шаблона, – и местами оно было достаточно конкретным, так что я заключил, что он действительно потратил время и труд на написание этого письма мне и только мне.

Через два дня пришла еще одна записка, сразу после серии взрывов, устроенных самоубийцами в Равалпинди, где до сих пор жили его дальние родственники и – как он знал – несколько моих тоже. Трагедия инициировала сближение, и наша корреспонденция дальше стала разворачиваться сама по себе. Я узнал, что его родители, как и мои, иммигрировали в Америку после того, как в 1965 году были сняты квоты на жителей субконтинента. Они сперва обосновались в Филадельфии, потом уехали в Питтстон – город на реке Лакаванна чуть к югу от Скрэнтона, где его отец нашел работу: следить за печами на стекольном заводе «Лакаванна гласс воркс». Я также узнал, что он не только перворожденный сын с обеих сторон огромной семьи, но и первый из поколения, рожденного в Америке. Один уже этот факт, писал он, сыграл существенную роль в его успехе: он означал ожидания экзистенциального масштаба. Риаз полагал, что его имя наверняка упоминалось в молитвах не менее чем ста членов семьи каждый божий день – в конце концов, он поддерживал финансово как минимум вдвое больше.

В те времена я не очень много знал о его бизнесе. Он никогда не говорил со мной подробно о том, чем на самом деле занимается (а я должную писательскую дотошность проявил лишь намного позже, когда решил здесь об этом рассказать). Я помню, как у меня на дне рождения, – мне исполнилось сорок два, – он описывал себя группе моих друзей как «долгового купца», вертя именинный подарок, на который щедро скинулись мои товарищи по театру: одна, вставленная в рамку страница «Венецианского купца» из Второго фолианта. Риаза засыпали градом вопросов насчет явной абсурдности продажи долга, и он все это грациозно парировал, отвечая в более простых терминах, чем мне казалось возможным.

– Долг