Читать книгу - "Попаданец. МУР. 1922 год - Вадим Владимирович Чинцов"

— Владимир Ильич, — сказал он, не поднимая головы, — отдельными статьями — это хорошо. Вы бы еще сказали, из каких доходов их закрывать.

— А вот об этом ломайте голову вы, товарищ нарком финансов, — усмехнулся Ленин. — Вам за это и платят. Оружие, пошлина, лагеря — это ваша арифметика, а не моя. Следующий вопрос опять же поставили перед Совнаркомом товарищи Сталин и Дзержинский. Они уверены, что без создания учебных заведений для обучения сотрудников милиции и ГПУ, эффективного противостояния преступникам не будет. И я с этим согласен. Такие учебные заведения нужны и сотрудникам прокуратуры и наркомата юстиции в частности. Юриспруденцию нужно знать, товарищи! Помимо этого, оба наших товарища уверены, что и в милицию и в госбезопасность следует привлекать бывших сотрудников полиции, жандармерии и военной контрразведки, используя опыт привлечения военных специалистов товарищем Троцким.

Троцкий удивленно покосился на Сталина, который терпеть не мог бывших военспецов. Тот усмехнулся ему в лицо и Троцкий невольно напрягся, не понимая причин изменения отношения к бывшим своего конкурента.

Немного подискутировав, члены Совнаркома согласились со всеми предложениями тандема железного Феликса и Кобы.

Затем заслушали Сокольникова, потребовав от него реалистических планов по наполнению государственной казны.

Фотиева склонилась над стенограммой и тихо переспросила: «Заседание окончено?» Ленин кивнул, но прежде чем встать, еще раз обвел глазами зал: Дзержинского — невозмутимого, Троцкого — застывшего, Сталина — спокойного, как человек, который поднял обеими руками тяжелый камень и ничуть не боится, что его уронит кому-нибудь на ногу.

Глава 16

Объяснив обоим сослуживцам отца причины своего решения ограбить Гохран и спрятать ценности, я вместе с ними целую неделю поочередно следил за работой сотрудников. Мы считали охранников, записывали время смены караулов, обходили близлежащие окрестности в поисках маршрута вывоза награбленного. Параллельно я ломал голову над самым главным: где взять надежное место для схрона.

— Ты хоть понимаешь, во что нас втягиваешь? — хмуро спросил Тимофей на третий день, когда мы сидели в пивной на Мясницкой и делали вид, что увлечены пенным напитком.

— Понимаю, — ответил я. — А ты понимаешь, что эти произведения искусства уйдут за гроши за границу или растащат по карманам?

— Это ты про что?

— Про то, что во главе нашего государства по сути стоят дилетанты, которые считают, что с помощью этих ценностей они решат все свои проблемы. Когда страна выйдет из нищеты, мы обнаружим эти спрятанные нами сокровища.

Тимофей помолчал, потом отпил из своей кружки и сказал:

— Ну, если так, то тогда другое дело.

Внутрь Гохрана мне даже удалось попасть — я участвовал в расследовании кражи пасхального яйца и еще кучки ценностей, найденных дома у вороватого сотрудника ГПУ, чья жена щеголяла в украшениях немыслимой стоимости. Пока следователи составляли опись, я смотрел не на ящики с ценностями, а на стены.

Когда Ссудную казну переоборудовали под Гохран, здесь провели ряд изменений: установили лифты для подъема ценностей; сквозные проходы между рабочими помещениями, кассовыми залами и хранилищем начали заделывать или перекрывать специальными сейфовыми дверями; некоторые помещения должны были оборудовать секретными замками, которые открываются сразу несколькими ключами — по числу ведомств, имевших право входа.

— Товарищ Петров, — окликнул меня тогда начальник караула, немолодой усатый сверхсрочник, — вы бы от стены отошли. Там кладка слабая, еще обвалится.

— Слабая? — осторожно оттолкнувшись плечом, которым навалился на стену, переспросил я и отошёл.

— Ага. Дом-то старый, при царе еще строили. Вон, смотрите: замазали, а внутри пустота. Говорят, тут раньше подвалы были, а трубы — так и остались.

Я запомнил этот разговор лучше, чем всю опись.

— Значит, ждать нельзя, — сказал я своим на пятый день. — Как только работы закончат, двери поставят и замки сдадут — не возьмем ничего.

— А если не закончат? — спросил второй сослуживец, Андрей, в отличие от своего товарища более молчаливый.

— Вот именно, что если. — Я развернул на столе план, перечерченный на обрывке оберточной бумаги. — Смотри: лифт уже ставят, значит, шахта открыта. Кассовый зал перекрывают, значит, пока перекрывают — в него ход есть. А замки эти, с ключами от разных ведомств, поставят не раньше конца месяца. У нас — максимум пять дней, может, неделя. Предлагаю не тянуть и срочно подыскать место для схрона.

— И что мы за это время успеем?

— Ровно столько, сколько нужно, чтобы войти до того, как все тщательно перекроют.

Тимофей потер подбородок, потом посмотрел на меня в упор:

— Ладно. Но учти: если у нас не выйдет и нас расстреляют, то на том свете тебе, а не нам за это ограбление нести ответственность.

— Договорились, — сказал я, и мы ударили по рукам, как в старое время.

Я знал, что Московское подворье Валаамского монастыря, стоявшее неподалеку от Гохрана, переживет время уничтожения церквей, — и решил спрятать ценности в его помещениях.

Для начала я через Николаева, а тот — через Дзержинского, добился выделения этого здания под первую в стране школу милиции для сотрудников уголовного розыска, а также под спортзал для тренировки сотрудников милиции рукопашному бою.

Трехэтажное здание в русско-византийском стиле давно потеряло былой блеск. При отделке первого этажа использовали гранит и мрамор, монахи с острова помогали изготовить золоченый иконостас, иконы для которого написал Василий Гурьянов. Роспись стен храма выполнили Виктор Васнецов и ученики его школы. Комплекс включал в себя часовню и храм во имя преподобных Сергия и Германа Валаамских чудотворцев. До революции братия доходила до ста человек, а церковь вмещала тысячу молящихся.

— Ты видел, что с куполом сделали? — спросил Тимофей, когда мы впервые подошли к зданию.

Я поднял голову. Крест и звонницу сняли, сам купол закрыли бревнами. Вход в часовню и окна заложили кирпичом.

— Видел. Нам же лучше: внутрь никто не заглянет.

После революции новые власти приказали снять с купола подворья крест и звонницу. Подворье являлось представительством Финляндии, но советская власть иностранный статус не признала. В годы голода в Поволжье из храма вывезли более девяноста килограммов серебряной утвари.

— Товарищ Петров, — сказал мне Николаев, когда мы оформляли бумаги на здание, — а ведь наверху живут женщины… известного поведения. Что с ними делать?

— Отправьте в село, — ответил я, не отрываясь от плана. — На перевоспитание. Там как раз рабочие руки нужны.

— В село, — задумчиво повторил Николаев и сделал пометку.

Шутки он не понял. Через неделю я узнал, что женщин действительно вывезли куда-то в Подмосковье, и мне стало не по себе: я пошутил, а люди переехали к черту на куличики. Больше я при нем не шутил.

Оставшихся насельников также выселили из