Читать книгу - "Попаданец. МУР. 1922 год - Вадим Владимирович Чинцов"

никогда не служивший в армии, бывший всего лишь военным корреспондентом и в годы Балканских войн, и в Первую мировую — умудрился прибрать к рукам две ключевые военные должности в молодой республике: стал председателем Высшего военного совета и одновременно наркомом по военным делам. Человек, который в жизни не командовал даже отделением, распоряжался судьбами армии.

— Всю Гражданскую выиграл не он, а штыки, — сказал Сталин как-то раз секретарю ЦК Молотову, вернувшись с заседания Реввоенсовета. — Он приехал в бронепоезде, произнес речь и уехал. А штыки остались в степи, и их зарывали в общую яму.

— Ты говоришь так, будто не замечаешь его заслуг, — осторожно заметил Молотов.

— Я их не преуменьшаю, Вячеслав. Я их соразмеряю. — Сталин прошелся по кабинету. — Громкий голос — не талант полководца. Но пока он нарком, его громкого голоса боятся больше, чем моей бумаги.

Следующим шагом по Троцкому должна была стать ликвидация Военно-Революционного трибунала при Революционном Военном Совете Республики с передачей его прав военной прокуратуре. Повод был благовидный и формально безупречный: 28 мая 1922 года третья сессия ВЦИК приняла «Положение о прокурорском надзоре». Этим документом в составе Народного комиссариата юстиции учреждалась Государственная прокуратура РСФСР.

Правда, прокуратура тогда тесно работала только с уголовным розыском и занималась лишь следствием по уголовным преступлениям.

По «контрреволюционным» же делам чекисты сами определяли, как и что именно нужно доказывать. В инструкции военным, губернским и военно-транспортным прокурорам по надзору за работой ГПУ было прописано право ГПУ принимать решения без суда по бандитам, пойманным с поличным на месте преступления. Этим же документом предписывалось извещать прокуратуру об арестах не позже четырнадцати суток по политическим делам и шпионажу. Логика простая: за две недели можно провести все следственные мероприятия. Да и мешать прокуратура не будет. Потом их можно и оповестить, задним числом. Потом в работу вступает трибунал, а прокуратура не препятствует и не мешает.

Сталин решил это право почти бесконтрольной самостоятельности у Дзержинского отобрать.

Пару дней он провел в разговорах с Феликсом, убеждая того в необходимости лишить ГПУ такого самосуда.

— Ты требуешь, чтобы я сам себе связал руки, — Дзержинский отодвинул стакан с остывшим чаем так резко, что тот звякнул. — Я двадцать лет в подполье, Иосиф, и знаю одно: пока у тебя есть право решать все сам, ты решаешь быстро. Только отдай это право на откуп прокуратуре — и половина дел рассыплется по дороге в суд.

— А ты не боишься, что завтра во главе ГПУ встанет человек без твоей справедливости? — спокойно спросил Сталин. — Сегодня право у тебя, сегодня все под контролем. А завтра?

— Пока я нарком…

— Все мы не вечны, Феликс. И партия — тоже. Да и что у тебя за следователи, если ты опасаешься, что их дела рассыпятся. Таких гнать надо в шею, а не держать в качестве неприкасаемых.

Дзержинский закурил, прошелся по кабинету, несколько раз подряд глубоко затянулся и только потом ответил глухо:

— Хорошо. Но не потому, что ты меня переспорил, а потому, что твой Петров меня почти убедил. Если уж связывать, то связывать всех, и меня в том числе.

Упоминание о предложениях его же сотрудника Петрова, к слову, доводило горячего поляка до белого каления:

— Ты мне еще его в пример поставь! Мальчишка меньше месяца в органах, а уже учит, как нам жить!

— Он не учит. Он высказал незашоренным взглядом то, о чем ты сам, Феликс, знаешь лучше меня.

Заручившись в этом вопросе поддержкой Феликса, Сталин выступил на Совнаркоме. Все высшие органы управления республикой (Совнарком РСФСР и ВЦИК) располагались в одном здании — Казаковском корпусе Кремля.

Ленин с интересом выслушал предложения по ужесточению контроля над силовиками и хитро покосился на Дзержинского и Троцкого, чьи вотчины затронул Сталин. Он любил сталкивать своих соратников лбами — не из злого умысла, а из привычки: в споре, полагал он, выявляется истина, а заодно и видно, кто чего стоит.

Секретарь Ленина, Лидия Фотиева, вела стенограмму и понимала Ильича с полуслова. Вот и сейчас она, как и ее шеф, бросила быстрый взгляд на Троцкого, потом на Дзержинского — и карандаш ее замер над бумагой.

К их удивлению, Дзержинский остался невозмутим. Он сидел, чуть откинувшись на спинку, с непроницаемым лицом, и только желваки ходили у него под кожей.

А Троцкий вскочил со своего стула, и стул этот жалобно скрипнул по паркету.

— Позвольте, Владимир Ильич! — голос его, всегда поставленный, заполнил зал. — То, что нам тут предлагают, — это не контроль, это удушение. Мы создаем орган, который будет стоять над всеми и не отвечать ни перед кем, кроме секретариата! Кто даст гарантию, что завтра этот комитет не начнет командовать армией? Или не приберет к рукам реввоенсоветы фронтов?

Сталин не поднимался. Он смотрел на Троцкого снизу вверх и говорил ровно, без нажима:

— Сейчас мы обсуждаем не армию, товарищ Троцкий, а бесконтрольность. Разве вы не согласны, что органы должны отвечать за свои действия?

— Я согласен, что за действия отвечает тот, кто командует! — Троцкий рубанул ладонью по воздуху. — И если уж на то пошло, я не вижу ни одного…

— А вы не задумывались, почему это предложение поддерживает Феликс Эдмундович? — Сталин чуть повернул голову в сторону Дзержинского.

Троцкий запнулся. Он ждал, что Дзержинский схватится за свою епархию, как за крепость, и что вдвоем они прокатят опасное предложение. Но Дзержинский сидел молча.

— Феликс Эдмундович, — Троцкий обернулся к нему всем корпусом, — вы хоть понимаете, что поддерживаете?

— Понимаю, — сухо ответил Дзержинский. — И вас, товарищ Троцкий, о том не спрашиваю.

— Вот как! — Троцкий вдруг усмехнулся и обвел взглядом зал. — Прекрасно! Прямо образец единства! Только не говорите мне потом, что не знали, куда все это идет.

Он повернулся к Ленину и заговорил тише, почти вкрадчиво — так он умел, когда хотел показать, что противник не стоит громкого голоса:

— Владимир Ильич, да вы посмотрите на самую механику. Аппарат получает надзор над армией, над ЧК, над милицией — над всем, что способно защитить революцию. И возглавит этот аппарат человек, который никогда не командовал войсками. Вы всерьез считаете, что надзор лучше доверить тому, кто не знает, чем кончается плохой приказ?

— Лев Давидович, — Ленин поднял ладонь, и в наступившей тишине было слышно, как перевернули страницу в стенограмме Фотиевой, — а разве вы, когда шли в Реввоенсовет, хотя бы месяц отслужили в армии, командовали ли войсками? Вы учились на войне. Пусть учится и партийный аппарат.

Троцкий дернул щекой. Этот удар был