Читать книгу - "Элегии родины - Айяд Ахтар"

Был дождливый вечер начала ноября. Мы с несколькими актерами пили чай в зеленой комнате после спектакля, когда в двойные двери, придержанные кем-то из работников театра, вошел крупный лысый мужчина в бежевом габардиновом пальто и оливковых резиновых сапогах. Кленовая рукоять – набалдашник зонтика светилась в его руке зеленовато-коричневым. Я сразу узнал в нем пакистанца, не индийца, по светлой буровато-коричневой коже, острому носу, широким влажным глазам, обрамленным невозможно длинными ресницами. Что-то почти животное было в той четкости, с которой он шел к нам, в той мощной, цельной живости его движений, излучаемой, казалось, каким-то невидимым источником внутри. Мягкая уверенность – такое впечатление создавали прищур зеленых глаз и понимающее пожатие толстых пальцев, когда мы поздоровались и он представился.

– Риаз Ринд, – сказал он с теплой доброжелательностью.

И когда он повернулся высказать актерам свои поздравления, меня поразило в нем что-то гномье, несмотря ни на относительную его молодость и адекватный рост, – да и пробивающаяся щетина на нижней половине лица никак не сошла бы за бороду. Не могу сказать, не костюм ли это скрывал непропорциональную ширину, создающую яркое впечатление надежной солидности.

– Я два года работал у «Скаддена и Арпса», – сказал Риаз, обернувшись ко мне. Именно в этой нью-йоркской юридической фирме работал мой главный герой, хотя, естественно, я ей дал другое название. – И я все знаю про то, через что пришлось пройти вашему герою. Но какова игра! Я понятия не имел, что Ашраф такой хороший актер. – Он обернулся к остальным: – Он здесь? Я бы с удовольствием его поздравил.

– Еще у себя в гримерке, – недовольно ответила Эмили – актриса, играющая в пьесе белую жену Ашрафа, имеющую самые лучшие намерения. – Лосьон с ног снимает.

Я объяснил Риазу, что Ашраф перед спектаклем накладывает увлажнитель – в первом действии почти все время в трусах и всегда волнуется, чтобы его ноги цвета умбры не казались слишком пепельными. От этого не раз задерживалось поднятие занавеса в начале.

– Да, ноги у него отлично выглядят, – сказал Риаз.

Эмили посмотрела на него, склонив голову набок, и густая путаница рассыпавшихся после спектакля волос стала похожа на каштановую швабру. Я подумал, что вижу, как она отметила то же интересное притяжение, не имеющее очевидного источника.

– Я вас перебила; повторите, пожалуйста, как вас зовут?

– Риаз. Риаз Ринд.

– А меня Эмили.

– Очень приятно, Эмили. Еще раз скажу – какая удивительная работа! Я серьезно.

– Вы не могли этого не сказать, но все равно спасибо.

– А как вы определили, что это у Скаддена? – спросил я.

– Наверняка это могли бы быть еще полдюжины юридических фирм города, – ответил он. – Но партнер, наезжающий на стажера насчет Израиля… Я там был, я эту сцену видел. Ушел оттуда за пять лет до одиннадцатого сентября, так что мне не было настолько плохо. Но письмена на стене уже были. Я все подсчитал – и ушел.

– Подсчитали? – спросила Эмили.

Он быстро оглядел комнату, будто замеряя нашу возможную реакцию на то, что он собирался сказать:

– Поддержка Израиля была негласным правилом. Вот так, как это в вашей пьесе. Я даже подумал, не работали ли вы там сами – или знали оттуда кого-нибудь.

– У меня есть друг, – ответил я. – Который вообще-то еврей.

Он кивнул:

– Это было ясно. Никто там не продвинется, если у него есть хоть что-то напоминающее чуть отклоняющуюся точку зрения на Израиль. «Чуть отклоняющаяся» – это значит «хоть в чем-то критическая». В смысле, если вы не еврей. И даже если еврей.

– Вы мне будете рассказывать, – фыркнула Эмили, подняв стакан с виски в пародии на тост. Никто не засмеялся.

– Но… я в том смысле, что у нас у всех есть взгляды, которые мы обсуждать не готовы. Так ведь? У меня, я знаю, есть.

– Что я терпеть не могу мужчин? – сказала Эмили, отпивая из стакана.

Риаз улыбнулся:

– Это жестко.

– Хм. Если бы я только могла говорить это чаще.

Ее заинтересованный взгляд задержался на нем.

– Всех мужчин? Да, Эмили? – спросил раздраженный голос. Это был тощий, давно страдающий Эндрю, один из актеров спектакля, лысеющий британец с кривыми зубами. На первых репетициях он запал на Эмили, и после случившегося у них однажды, по слухам, быстрого контакта в перерыве репетиции, стал забрасывать ее потоком все более холодно встречаемых стихов. (Я их видел, они были ужасны). Она просила его перестать, но он не переставал. Пришлось вмешаться режиссеру и пригрозить его уволить. – И даже собственного отца?

– Отца в особенности, Эндрю. Ты должен был бы знать.

– Откуда?

– Потому что я тебе говорила: ты очень на него похож.

Она отвернулась и выпила снова.

Эндрю злобно уставился в ее профиль, щеки у него загорелись. Потом он встал и вышел.

Я посмотрел на Риаза и увидел у него на лице выражение, которое мне предстояло видеть еще не раз в последующие годы, когда я узнал его лучше: чуть-чуть приподнят подбородок, губы сомкнуты, пустой изучающий взгляд выражает удовлетворение без удовольствия. Тогда я этот взгляд не расшифровал, но потом понял: он надеялся на раздрай, он питался раздраем. Сеять конфликт и смотреть на катастрофу – это был его образ жизни. Для него все подлежало торгу – это мне тоже еще предстояло открыть, – и не только потому, что он практически все свое время заключал сделки. Я думаю, он нашел свой метод работы частично из-за той скрепляющей простоты, с которой воспринимал жизнь как таковую. Это все было очень просто: бери все, что хочешь, применяя любые средства, для того необходимые. «Это все прекрасно, когда тебе нужны предметы, – сказал я ему однажды в обед за бургерами в «Шейк Шак». – Но разве таким образом действий можно добиться хороших отношений?».

– Например, каких? – спросил он.

– Например, дружбы, – ответил я.

Секунда прошла, прежде чем улыбка на его лице открыла свою полную, польщенную природу. Вот тут до меня дошло, что даже тут работала тактика: он нашел способ заставить меня сказать то, что надеялся услышать, а именно – что для меня ценна его дружба. А вот ответ его ни в малейшей мере дружелюбным не был:

– Дружба – великая вещь. Но она никогда еще никого не сделала миллиардером.

2.

Встреча с Риазом в театре была короткой. Вскоре после вспышки Эндрю явился из своей гардеробной Ашраф, а потом пришла пора менеджеру сцены запирать здание. Эмили предложила всем перебраться в бар на углу, я извинился. Уже три недели каждое утро в пять тридцать я просыпался со звучащим в голове диалогом, готовый его записывать. Мне не хотелось, чтобы долгий вечер или выпивка помешали этому потоку.

Через два дня я услышал от Эмили, что вечер закончился у Риаза дома. В тот день я заглянул в театр между представлениями и застал Эмили в дверях ее гардеробной. Увидев меня, она махнула мне рукой, подзывая, с лукавой улыбкой. Ее подруга Джулия – я ее видел до того, красавица с несколько волчьим лицом и волосами цвета воронова крыла, – сидела у зеркала с полным стаканом янтарной жидкости, которую смотрела на свет.

– Даже на вид будто в нем золото, – сказала Джулия, поднося стакан к губкам.

Эмили погрузилась в кресло и смотрела, как Джулия смакует напиток, и на ее лице все сильнее разворачивается восхищение, будто она не в силах поверить ощущениям. Она недоверчиво покачала головой и протянула