Читать книгу - "Элегии родины - Айяд Ахтар"

бокал обратно подруге. Эмили его взяла, отпила, облизнула губы, тоже покачивая головой от восторга и не в силах поверить. Потом протянула стакан мне.

Где-то лет за пятнадцать до того, в середине девяностых, я как-то оказался на ужине в Верхнем Ист-Сайде, где открыли двухквартовую бутыль «шато-марго» урожая 1959 года – к бараньей ноге, главному блюду, – и где я, попробовав вино из налитого мне бокала, наконец понял логику затрат тысяч долларов на бутылку какого-то питья. Я не знаток. Я не могу отличить ягодную нотку от шоколадного букета или различить намек на весенние цветы, который уловила моя соседка по столу, возникающий, как она сказала, когда вино оказалось в бокале. То, что испытал я, было, вероятно, тем не менее замечательно для такого девственного вкуса, как мой. У меня на языке вино почти волшебным образом исчезло, сменившись чистым ощущением, поглощенным соединением богатых и темных намеков, вкрадчивой горечью, умеренным еле слышным эхо чего-то, бывшего когда-то сладким, округлившимся и собравшимся ныне – нарастающее, развивающееся ощущение, открывающее тот идеал, на который, как теперь ясно, постоянно указывали мои прежние встречи с красным вином. Но примечательнее, чем ощущение развоплощения, было само это развоплощение: помимо моей воли происходящая сублимация жидкости в чистое вкусовое чувство, гладкий переход в нематериальное, что ощущалось, откровенно говоря, как нечто метафизическое.

И вот это знакомство с «шато-марго» пятьдесят девятого года – единственное, что я могу сравнить со вкусом жидкости, которую подала мне Эмили, этого напитка, светлого и ворсистого, вложенного в оболочку медовых сот и дуба, взрывающегося с обезоруживающей непосредственностью в нечто за пределами ощущения, осколки молнии, гаснущие в насыщенной глиной воде. Джулия была права – выглядела жидкость, как будто в ней золото, и на вкус казалось так же.

– Правда же, невероятно? – спросила Эмили, глядя, как я пью.

– Абсолютно верно. Что это такое?

Она подняла бутылку:

– «Паппи Ван Винкль» двадцатитрехлетней выдержки. Святой грааль всех бурбонов. Слышала о нем, но никогда не пробовала.

– Как ты думаешь, сколько он стоит? – спросила Джулия.

– Ты его сперва достань. Его делают вроде как семьсот бутылок каждые десять лет. Понятия не имею, сколько за него берут на заводе, но в интернете кто-то продает неоткрытую бутылку за пятнадцать тысяч долларов. – Эмили обернулась ко мне: – Мы в тот раз оказались у Риаза. В смысле, у него дома – и это было невероятно.

– А где это?

– Ист-Энд-авеню. У него четыре верхних этажа. На лифте поднимаешься на первый, а потом еще внутренний лифт для передвижения между этажами в квартире. Внутренний бассейн. Нет, не джакузи, настоящий бассейн, немаленький. Марокканская плитка, арки с лиственным орнаментом. Риаз нас привел в комнату, полную суфийских манускриптов. Другая – только для бурбонов – больше моей гостиной. И стены по обе стороны от пола до потолка уставлены бутылками, а посередине стойка вроде колоды мясника. Я увидела на полке «Ван Винкля» и вскрыла его. В смысле, я хотела только взять посмотреть, но Риаз его тут же снял, вскрыл и налил мне стакан. Я чуть в обморок не хлопнулась. А он смотрел, как я его пью, – наверное, у меня был такой вид, будто я в оргазме. И он мне сказал, чтобы себе оставила.

– Он просто вот так его отдал? – спросил я.

Она кивнула:

– «У меня хорошего бурбона больше, чем я смогу за свою жизнь выпить, – сказал он. – Видеть удовольствие, которое он вам доставляет, – стоит того».

– Вот так и сказал? – спросила Джулия.

– Ага.

– А кто он вообще такой?

– У него хедж-фонд, – ответил я. – Как-то он был на спектакле и приходил за кулисы.

– Горячая штучка?

Эмили задумалась:

– Ну, я бы его этим словом не характеризовала, но что-то в этом человеке определенно есть.

– Деньги, – сказала Джулия, и ее волчьи черты от этой мысли стали резче.

Эмили продолжала свои признания. Она видела Риаза и на следующий вечер. Он позвонил перед дневным спектаклем, и она спустилась к нему и его друзьям после представления ради шампанского и телячьей печенки по-венециански в «Киприани», потом перешли к ужину за несколько кварталов к северу в «Карбоне». После этого небольшой группой собрались словить приход в лофте на Черч-стрит, где, по предположению Эмили, живописи по стенам гостиной на четверть миллиарда долларов. Около полуночи двое пошли выпить в «Роуз-Бар» в «Грамерси-Парк-Отеле», где в кабинке рядом с ними сидел Джонни Депп, а Кейт Аптон в кабинке напротив целовалась взасос с кем-то, кого Эмили не узнала. И, наконец, встретили компанию приятелей-финансистов Риаза посидеть за бутылкой в частном бурлеск-клубе под названием «Ящик» в Нижнем Ист-Сайде. По оценке Эмили вечер обошелся ему тысяч в пятнадцать долларов. С вином – это было «монтраше», – один только ужин встал в три с половиной куска.

– Когда долго живешь в городе, всякое видишь, слышишь о том, какие бывают у людей деньги. Но самой испытать – это совсем другое.

Мы стали выпытывать у нее подробности, и она сообщала их с почти эротическим облегчением: заботливость официантов и официанток, знающих привычки Риаза и размеры его чаевых; свежая трюфельная стружка – ну и толстая же она! – на семейных размеров порции пасты «Альфредо» за ужином; триптих Фрэнсиса Бэкона, о котором она писала сочинение в колледже и под которым сегодня ловила приход на Черч-стрит, шелковая кожа лимузина «мерседес», возившего их всю ночь по городу.

Эмили говорила, а меня продолжало тянуть к лицу Джулии. Что-то было в ее глазах, когда она слушала, что-то острое и поблескивающее, усиливающее ее излучение. Она заметила мои взгляды и в какой-то момент мы встретились глазами. Я постарался продлить момент, изменив положение. От ее быстрого взгляда на мои штаны сердце у меня забилось сильнее. Эмили говорила, а между нами взгляды летали как стрелы. Что же такого я видел в лице Джулии, что так притягивало меня? И что видела она на моем лице, что заставляло ее смотреть на меня в ответ? Я вспомнил, что Жак Лакан однажды сказал о желании…

Мы желаем желания другого.

… и подумал: может быть, рассказ Эмили о ночной роскоши возбудил у Джулии желание, которое я воспринял и возжелал его? И она увидела у меня на лице желание ее желания, а увидев, возжелала в ответ? Звучит чушью, сам знаю. Но то, что было дальше, никак чушью не назовешь.

Эмили встала и вышла в туалет. Джулия смотрела, как я снова заерзал на стуле, и на ее губах заиграла слабая улыбка. У нас за спиной щелкнул замок туалета. И Джулия прошептала:

– Отведи меня куда-нибудь.

Уже перевалило за шесть, до следующего спектакля еще два часа. Я взял ее за руку и вывел в двустворчатые двери, открывающиеся за кулисы. Когда мы зашли за декорации, я почувствовал, что она хочет меня остановить.

– Не здесь, – сказал я. – Я знаю место.

В репетиционной наверху было темно и стояла мебель. Мы вышли оттуда на сцену – в одном конце обеденный стол, в другом гостиный гарнитур. Джулия отвела меня к кушетке – к той, возле которой у меня на глазах на репетициях Ашраф уже много недель бил Эмили по лицу наотмашь. Я видел, как она кувыркается на пол и пригибается, ища, куда скрыться, а в это время ее рука потихоньку ищет пакет с кровью, который она вставит между зубов. Кипя яростью, тяжело дыша от страдания и гнева, Ашраф находил ее там, загонял в угол подушек и бил снова. И снова. И снова. А когда наконец останавливался, мы видели, что у нее изо рта бежит кровь.