Читать книгу - "Русская Америка - Игорь Алмазов"

С позволения капитана я снял со строки список на бумагу, промасленную лампадным маслом, буква в букву, и унёс к себе.

Вечером я разлиновал лист тем же порядком, каким в октябре разлиновал тетрадь на Тихонова. Чей лист, откуда взят, есть ли отрыв на выходе из петли. Впечатлений я в него не писал, одни признаки, как пишу в историю болезни.

Руку мою каждый день видели шестеро. Новицкий читал и подписывал опись. Шкипер держал книгу. Шкиперский писарь переписывал набело всё, что шло от лекарской части в шкиперскую. Тихонов переписывал для Адмиралтейства опись своих листов с моими числами. Скородумов вёл со мной дневной журнал лазарета. Лобанов видел больше всех, только писал он, как пишут в лавке, крупно и с ошибками, и читал, шевеля губами. Сам такую строку он написать не мог. Продиктовать мог.

Новицкого я исключил в первый же вечер. Лист пульсов он вёл сам, рука была старая, крупная, ещё госпитальной школы, и петлю он вёл, не отрывая пера, хоть к вечеру пальцы его и опухали. Лист этот я взял прямо с подлокотника, и он поглядел, как я его беру.

— Пульс мой вы и так наизусть знаете, Вершинин.

— Знаю, ваше благородие.

— Стало быть, вам нужна моя рука, — сказал он и отвернулся к переборке. — Берите. Рука у меня честная, только к ночи пухнет.

Тихонова я исключил на другой день. Строка его к правому краю заваливалась книзу, как заваливалась с октября. Подложная шла ровно до самого края.

Седьмым был Любушин. Подписанный лист лежал у него, и в лист сравнения я вписал его первым. Рука оказалась ровная, писарская, и петлю он вёл насквозь. Звать его я не стал. Уши его краснели от одного моего взгляда, и я рассудил, что придёт он сам.

В лист легли три строки.

«Любушин. Ревизорская книга. Петлю ведёт насквозь. Нет».

«Новицкий. Лист пульсов. Петлю ведёт насквозь. Нет».

«Тихонов. Опись листов. Строка к краю книзу. Нет».

Тихонов застал меня над своей описью, когда я смотрел её в стекло, и встал у меня за плечом.

— Вы мою руку смотрите, Андрей Ильич?

— Свою, — сказал я.

Он постоял, потёр висок и ушёл.

* * *

Любушин пришёл ко мне сам, двадцать третьего, к вечеру. Встал он в дверях кладовой с книжкой под мышкой и с сухим пером за ухом.

— Андрей Ильич, — сказал он. — Я по своему делу. Казённого тут нет.

Рундук я ему подвинул. Сел он на край, книжку положил на колени и держал её обеими руками.

— Вексель в Рио был мой, — сказал он. — На апельсины. Казённые я ждал в Кальяо, а в Кальяо нас поставили под жёлтый флаг, и казённых не пришло. Купец ждать не стал. Восемнадцатого февраля с лодки подали бумагу, что вексель закрыт и что я ничего не должен. Кто закрыл, не сказано.

Уши у него покраснели, медленно, от мочек, и он этого не заметил.

— На третий день, у фалрепа, когда я отдавал мешок, с той же лодки спросили, сколько у лекаря стёкол. Для бумаги порту, сказали. Я и сказал. Двенадцать стёкол и десять ниток, по вашей записке на воск. Записка у меня подшита, я её наизусть знал.

— Знаю, — сказал я.

— Не знаете, — сказал он. — Вечером того же дня порт про ваши стёкла бумагу написал, я число на ней видел. Это я им дал.

Говорил он это в книжку, на меня не глядя.

— То же число в тот же день ушло на берег другой дорогой, Арсений Кузьмич, — сказал я. — Порт получил бы его и без вас. Какой дорогой, вам знать не надо.

Он поднял глаза.

— Стало быть, я…

— Стало быть, вы сказали то, что там и так знали.

Ничего он у меня не просил, ни слова, ни молчания.

— Вы мне в тот раз восемнадцать сказали, — проговорил он. — Я его никому…

— Его и не было, Арсений Кузьмич. В жестянке другое число.

Он посидел, глядя на меня, потом засмеялся, коротко, в книжку.

— Метку, выходит, на меня клали. Как на бочку.

— Клал. Больше не кладу.

Он вытер глаз костяшкой пальца, хотя слёз не было, и почесал за ухом.

Взялся он уже за дверь и вернулся.

— Ещё вот что. Мелочь. Опись ваша у меня на столе лежала, покуда я итог набело писал. Брали её трое. Прошка от штаб-лекаря, глянуть хину, днём, на полчаса. Михаил Тихонович, ваши числа к своим листам списать, тринадцатого, к обеду. Шкиперский писарь, спирт в книгу перенести, тринадцатого же, в Великую субботу, после вечерней склянки. Команда была у заутрени, шкиперская пустая, он в такой час и берёт. А на Светлое воскресенье утром она лежала у меня не тем боком. Корешком ко мне. Я её всегда корешком к переборке кладу.

— А лист, что я вам подписал?

Уши стали малиновые.

— Не нашёл я его. Думал, сам куда засунул. Два дня искал и сказать вам постыдился.

Цены своей мелочи он не знал, и говорить ему я не стал.

— Вы мне не враг, Арсений Кузьмич, — сказал я. — И я вас в это не тяну.

Он кивнул и пошёл, и уже в дверях обернулся.

— А итог-то я вам так и не вписал, Андрей Ильич. Листа нет.

— Впишете на другом, — сказал я. — Я подпишу при вас и час поставлю.

Дверь за собой он притворил двумя руками, тихо.

Лобанов пришёл назавтра после полудня, с шапкой под мышкой, и встал у полки с корпией, на своё место. Пальцы его на шапке лежали неподвижно.

— Матвея Ивановича нынче не позовёте?

— Не позову.

Он кивнул.

— Я к вам с услугой, Андрей Ильич. Книгу шкиперскую капитан к себе взял. Ежели там что за вашей рукой не так, ищете вы не там.

— Откуда вам знать, что там что-то за моей рукой?

— Шлюп маленький.

Дыхание его я считал по часам, как считал в феврале. Шло оно ровно, носом, четырнадцать раз на минуту.

— Шкипер, — сказал он. — Книга у него под ключом. В Портсмуте при приёмке он стоял рядом с приёмщиком, и приёмщик ему земляк, оба из-под Твери. Кадьяк ему нужен тихий.

Имя было годное, и мотив