Читать книгу - "Русская Америка - Игорь Алмазов"

— Вскрывайте, Вершинин, — сказал Головнин.

Нож у меня был тот же, что в Кальяо. Нитка была тугая, и вскрыть шов было делом одной минуты, как я и знал тогда. Под рогожей лежал ящик, под крышкой пакля. Я разгрёб паклю руками.

Повисла тишина.

В банке, в спирту, лежала человеческая голова.

Глава 9

Первым двинулся я. Такое я видел и прежде, в той жизни, на столе в анатомическом театре, и руки у меня знали, что с ним делать, раньше, чем я успел подумать.

— Фонарь, — сказал я. — И бочку сюда, к воротам.

Фонарь принёс конторский, один из двоих свидетелей. Прошка подкатил бочку. Банку я поднял из пакли обеими руками и поставил на днище, и спирт в ней качнулся и встал. Потом вынул из фонаря свечу, снял с неё нагар и поставил позади банки, на просвет. Во рту у меня стало сухо, и я сглотнул и наклонился.

— Мужчина, — сказал я вслух, как говорю над больным, когда рядом кто-нибудь пишет. — Лет пятидесяти, может, старше. Седина на висках, щетина недельная. Зубы стёрты, двух коренных слева нет, и лунки давно заросли.

Головнин стоял за моим плечом. Семёнов у ворот перекрестился, и пальцы его так и остались щепотью у груди. Лобанов у штабеля не шевелился, и лицо у него стало цвета пакли. На банку не глядел один Пестов.

Угол бычьего пузыря я надрезал ножом, и из надреза пахнуло сладковатым. Этот запах я помнил по шву на ящике у ахтерлюка, окованном той же медью, ещё до того, как из шва потянуло гнилью. Ящик стоял у нас в трюме и теперь, под парусиной. Я зачерпнул ложкой спирту и поднёс к свече. Спирт вспыхнул синим и горел ровно, пока не выгорел почти весь, и на дне ложки осталась одна капля воды.

— Спирт крепкий. Меняли его, мути нет.

Я присел, чтобы видеть срез у самого дна, сквозь стекло. Шея была отнята ровно, на ладонь ниже кадыка. Кожу по срезу завернули внутрь и сшили шёлком, стежком мелким и частым, и из шва торчали концы лигатур, которыми перед тем перевязали сосуды. В веках и у крыльев носа под кожей шли тонкие красные жилки, налитые туго, до самых мелких ветвей. Живая кровь так не стоит, и мёртвая тоже. Сосуды налили красным воском из шприца, через трубку, вставленную в сонную артерию, и налили умелой рукой.

— Колоши так головы держат, — сказал от ворот Семёнов, не отнимая щепоти от груди. — На шестах, у себя в селениях.

— Колоши в спирт голов не кладут и сосудов воском не наливают, — сказал я. — И из могилы так не выходят. Так готовят в анатомическом театре, ваше высокоблагородие. Это препарат. Из собрания.

Веки были полуприкрыты, и под ними блеснуло стекло. Глаза ему вставили стеклянные, карие, и вставили так, что смотрели они мимо меня, на воду за воротами.

Кто был этот человек, узнать мне было неоткуда.

Два других места вскрыли при свидетелях. В одном, в пакле, в два ряда шли банки поменьше, и в них лежали кисть руки с налитыми сосудами, сердце, рассечённое вдоль, и ещё с дюжину препаратов, которые я после записал отдельно, по строке на банку. В другом лежали позвонки на латунной проволоке, височная кость, распиленная так, чтобы видно было ухо изнутри, и под ними плоский ящик с инструментом. Пилы с трепаном и ножи с костяными рукоятями, и на всех ярлыки, писанные по-латыни. Нумера на ярлыках, какие я успел посмотреть, были затёрты, и от бумаги пахло скипидаром. На банках по краю этикеток лак был соскоблен ножом, полосой.

Семёнов листал свои росписи второй раз и божился ими, водя пальцем по строкам.

— Такого прихода у нас нет, ваше высокоблагородие. Ни в прошлый год, ни в позапрошлый. Хоть всю контору переройте.

— Ваше высокоблагородие, — сказал я. — Прошу полной описи. Каждый предмет отдельно, при свидетелях, с подписью.

Головнин поглядел на банку, потом на меня.

— Пишите. Опись ведёт лекарская часть. Сколько вам нужно дней?

— Неделю. Ежели на всякий предмет по строке.

— Неделю, — повторил он.

Пестова свели в шлюпку при мне, и конвойный сел с ним рядом. Ящики я закрыл рогожей сам, и к воротам склада Головнин поставил своего часового, со шлюпа.

Жестянку с оспенной материей я в тот же вечер отнёс в погреб при конторе и ключ от него взял себе. Холод там стоял ровный, без мороза, какого ей и надобно. В Кальяо она лежала у меня в самой прохладной каюте, и прохлада та была не чета этой. Я постоял над ней, покуда не замёрзли пальцы.

* * *

Вечером Головнин позвал меня в контору, в комнату, которую отвёл ему Семёнов. Сидел он над конторскими книгами при двух свечах, в сюртуке, застёгнутом на все пуговицы, хотя печь в комнате топили с утра. Под глазами у него легли тени. Дверь он велел притворить.

— Я пришёл сюда ревизовать Компанию, Вершинин, — сказал он, не поднимая головы. — На неё жалуются в Петербурге. На самовластие, на доходы, которых нет в книгах, на то, как здесь обходятся с алеутами. Спрашивать приказчиков я волен всякого. — Он закрыл книгу и положил на неё ладонь. — У Семёнова недостача по бобрам за прошлый год. Спрошу я его про шкуры, и он спросит меня про три места, которых нет ни в одной компанейской книге. Под ними стоит рука моего лекаря. Покуда это не закрыто, спрашивать мне нельзя.

Я молчал. Пальцы у меня ещё пахли спиртом и воском, и я убрал руки за спину.

— Вы знали, что в них? — спросил он.

— Нет, ваше высокоблагородие.

— Я верю. Семёнов не поверит.

— Ящик у ахтерлюка окован той же медью.

— Знаю. Конторские про него не слыхали, и Семёнову слышать незачем. Ящика не трогать. — Он помолчал и постучал пальцем по книге. — Баранов сдал дела в январе, в Ново-Архангельске. Сюда он не приедет. А Кадьяк его земля двадцать восемь лет, и здесь ещё не знают, кому служат. Бумаги у них в порядке. Двадцать восемь лет их писал один человек, по себе.

— А Пестов, ваше высокоблагородие?

— Пестов сидит на шлюпе, под караулом. Сидеть ему, пока опись не кончена.