Читать книгу - "Русская Америка - Игорь Алмазов"

ж в табакерке теперь живого, Андрей Ильич? — спросил он, когда я был уже в дверях, как спрашивал всякий раз.

— Восемнадцать, — сказал я.

Числа этого в жестянке не было и быть не могло. Я положил его, как кладут метку на бочку: ежели оно выйдет на берег, выйдет оно от Любушина, и другого пути у него нет. Этого числа я не называл больше никому. В журнал на себя я вписал его в тот же вечер, одной строкой. «Одиннадцатого апреля. Л. Восемнадцать». Капитану я не доложил. Мы с ним условились ждать числа, которое сойдётся, и это покуда не сошлось.

Филатова я встретил наверху, когда поднялся из каморки. Стоял он у борта, с ровным своим пробором, и щурился на море.

— По книгам пошли? — сказал он. — Про секреты я вам дважды говорил, скажу и в третий. Тайны на военном корабле хранит капитан. А ежели их начинает хранить подлекарь, это уже секрет. И секреты на кораблях всегда кончаются одинаково.

Прежде я ему на это молчал.

— Кончаются, Никандр Иванович, — сказал я. — Тем, что подлекарь думает на того, кто ему про секреты толкует. Я на вас думал. Долго.

— Гм, — брови его поднялись. — И что же надумали?

— Что зря.

Засмеялся он легко, с удовольствием, и лицо у него стало ещё приятнее.

— Это вы мне комплимент или себе выговор?

— Себе.

Он кивнул и пошёл на ют.

* * *

Евдокимов при мне поставил Ермакова и Жуана на одно дело, вдвоём. Парусину на баркасе надо было снять, старую, прелую, и пришить новую, вдвоём. Один держит, другой шьёт, потом наоборот.

Слышал я их с бака, издали.

— Держи край, — сказал Ермаков.

— Сам держи. Я своё шью.

— Держать, выходит, найдёныш не умеет.

— Писать умеет кто? Ты умеешь, — сказал Жуан. — Вот и пиши.

Шили они до вечера, и каждый своё. Ночью прошёл шквал, и утром в баркасе плескалась вода по щиколотку. Посерёдке парусины, вдоль киля, зияла щель в две ладони. Ермаков прошил свою половину от носа, ровным частым стежком. Жуан прошил свою от кормы. Оба дошли до середины и встали, и держать другому не стал ни тот, ни другой.

Я стоял у фок-мачты и видел, как Евдокимов поглядел на щель, потом на воду в баркасе, потом на обоих. Голоса он не повысил.

— К помпам, — сказал он. — Нынче ночью, вне очереди. Оба. На одно коромысло.

Ночью, на обходе, я застал их у помпы. Коромысло ходило только враз, вверх и вниз, и они качали враз, не глядя друг на друга и не говоря ни слова. Мириться они не мирились.

Утром Ермаков пришёл ко мне с натруженной спиной и лёг ничком.

— Вы бы боцману слово сказали, — пробурчал он в подушку.

— Мог бы, — сказал я и взялся за узел.

* * *

С пятнадцатого Фёдоров стал раздавать вещи.

Свидетельство на него подписали ещё в Кальяо, Новицкий первым, я под ним. Сдать его должны были в Петропавловске, после Кадьяка, и Фёдоров про это знал. Про прощание он не обмолвился ни словом. Нож отдал Кондратьеву, у того свой сломался о рею. Бритву Прошке.

— На что она мне, — сказал он. — Бриться мне теперь не для кого.

— А мне для кого? — спросил Прошка.

— Тебе для лекаря. Он небритых не любит.

Новый правый сапог Пурначев носил с того утра, как я отнял Фёдорову ногу. Теперь Фёдоров отдал ему и старый, казённый, тоже правый.

— На подмётки. Из голенища, глядишь, кому-нибудь пара выйдет.

Пурначев, три зимы тачавший сапоги у дяди, при мне повертел сапог, помял голенище и поглядел на Жуана, на его босые ноги, на старый рубец через всю левую ступню.

— Медяку станет, — сказал он. — Ежели к Кадьяку не вырастет.

С того вечера у Фёдорова на баке стали собираться. Хлебного вина не было, чарку всякий выпивал свою к обеду, и только. Сидели. Пурначев на колене тачал Жуану башмаки из фёдоровского голенища, шилом и дратвой. Наумшин тянул вполголоса что-то долгое, не выговаривая слов. Кондратьев врал про свою деревню, где все девки до одной ждали его у плетня. Жуан приносил с камбуза, что оставалось от котла, ставил миску на бухту и ел со всеми, хотя звали его не все.

Прошка лез с вопросами.

— А в Охотске, дядя, что? А трактом сколько идти? А в инвалидной команде чего делают?

— А ты, Прошка, после Кронштадта куда? — спросил Фёдоров.

— Куда вашбродь, туда и я.

— Тогда бритву береги, — сказал я.

Бак грохнул. Разговор пошёл про то, кто куда денется по отставке. Потапов божился, что заведёт в Кронштадте кабак и меня станет поить первым, в долг, Пурначев собирался к дяде, Кондратьев жениться. Про себя Фёдоров не сказал ничего.

На второй вечер он поднялся, оставив костыли, на одной ноге, держась за ванту, и допрыгал до трапа.

— Глядите, братцы, — сказал он. — Учу, как одноногие по трапу ходят. Медведя на ярмарке так не выучат.

Сел он на верхнюю ступень и спустился на руках, задом, ступень за ступенью, и снизу крикнул.

— Вот! А вы всё ногами!

Засмеялись сперва тихо, оглядываясь, потом в голос. Фёдоров хохотал внизу громче всех. Наверх его подняли двое, под мышки, и усадили на бухту рядом со мной.

Когда я поднялся уходить, Фёдоров поймал меня за рукав.

— Посидите ещё, вашбродь. Вы у нас на баке редко.

Я сел обратно, с краю, на бухту каната. Жуан сунул мне ложку, обкусанную, и я ел из общей миски, смеялся со всеми и ничего не считал. Пурначев доколачивал второй башмак, и Жуан мерил его тут же, морщась, на левую ногу, на рубец.

— Жмёт? — спросил Пурначев.

— Жмёт нет, — сказал Жуан и притопнул.

Башмак сел.

* * *

Двадцатого апреля Головнин позвал меня после полуденной обсервации.

— Дверь притворите, Вершинин.

Я притворил. Головнин ждал у стола, заложив руки за спину. Перед Кадьяком он смотрел шкиперскую книгу всю, место за местом, и дошёл, выходит, до лекарской части. Книга лежала на столе раскрытая. Против трёх мест с портсмутским нумером, с хвостом у семёрки, стояла строка.

«Места осмотрены лекарской частью сего числа и признаны чистыми».

Число одиннадцатое апреля. И