Читать книгу - "Русская Америка - Игорь Алмазов"

меня клонилась, нарочно громко кашлял. Будить меня он взялся всерьёз. Примочки я менял по склянкам, и к рассвету уксусная вода в тазу нагрелась, как чай.

— Вашбродь, мелом бы, — прошептал Марков под утро. — И тряпицей красной. У нас бабка рожу мелом посыпала, и сходила.

Мел с мокрым сошёлся бы в тесто, и мела я не дал. Красную тряпицу Прошка нашёл у кока, и я позволил повязать её Маркову на здоровую руку. Вреда от неё не было, и спал он с нею крепче.

Слух пошёл на другой день. Принёс его Прошка, как приносил всё, в виде вопроса.

— Вашбродь, это ведь неправда, что вы здоровых режете и после вашего ножа здоровый лежит? Я-то знаю. Я так, спросить. Это на баке говорят.

— Кто говорит?

— Дык все, — сказал Прошка и сам испугался.

— Пусть говорят, — сказал я.

Спорить с баком словами я не умел и не брался. На восьмой день у Потапова должны были встать пузыри, и снимать их я положил наверху, при всех.

* * *

На восьмой день у Потапова на плечах налились пузыри, мельче лимских, но полные, с вдавлением посерёдке. Материю я снимал на баке, на свету, при всех, и народу собралось больше, чем было нужно. С двух пузырей вышло два свежих стекла, и ушли они в жестянку поверх кальяоских. У Маркова в лазарете на правом плече, куда легло стекло, пузырь встал с утра крупный, как у девочки в Лиме. Пузырь у него был хорош, и с него одного я мог бы продлить цепь ещё на звено. Только берут не с руки, а с человека, а человек лежал в жару, с красной полосой до подмышки. Что пойдёт с материей из такого плеча, не знал ни Дженнер, ни я. Стекло с него я не взял.

Лучшее плечо на шлюпе я оставил пропадать и записал в журнал, отчего.

У Наумшина пузырь встал на сутки позже потаповского и был мельче, но с вдавлением посерёдке и с прозрачной материей. Второе живое плечо. Это было больше, чем я смел считать.

Евдокимов протолкался вперёд, снял куртку и закатал рукав.

— Меня следующим, Андрей Ильич, — сказал он, голоса не повышая, и бак притих, чтобы слышать. — При всех.

На плече у него сидела отметина, широкая, с монету, от натуральной оспы, привитой ему мальчишкой, ещё при матушке Екатерине. Пятьдесят лет ему было, и пузырь не взялся бы ни от моего стекла, ни от чьего. Я это знал, и он, похоже, тоже. Насечки я ему сделал по всем правилам, три, и каплю материи из пузыря Потапова.

Следом закатал рукав Кондратьев, одной рукой, здоровой.

— И меня, вашбродь! В левую!

— Тебе не возьмётся. Рубец у тебя вон какой, как печать.

— Так хоть поцарапайте, — сказал Кондратьев. — Для компании.

Бак загоготал. Обоих я привил в тот же час и по тем же правилам, и Литке вписал их в журнал под Потаповым, хотя в семерых не было ни того, ни другого.

Марков выздоравливал. Краснота встала на третьи сутки у самой подмышки и пошла назад, и узлы под пальцами помягчели. Рука его ещё долго не шла выше плеча, и Евдокимов посадил его к парусному мастеру, на ту же лавку, где сидел Кондратьев. У Евдокимова с Кондратьевым к пятому дню поднялись пузыри ложные, пустые, как я и ждал, и сошли, не налившись. Цепь они не продлили ни на день. Держалась она на Потапове да на Наумшине, и струп Потапова, когда отпадёт, ляжет в склянку к кальяоским.

Случай я записал полностью, со всеми числами, с угольными чертами Тихонова, с тряпицей и с отказом от крови.

* * *

По людям я ходил с октября и находил то больного, то напуганного. Теперь я пошёл по бумаге. Кальяоский пакет вскрыли между нашим трапом и берегом. У фалрепа в тот день стоял Любушин, с мешком в английскую контору, и мешок ушёл на баркасе, который нашёл нам Лобанов.

Повод у меня был законный. Расход корпии и спирта по моей описи надо было свести с ревизорской книгой, и Любушин мне обрадовался.

— Вот это по-нашему, — сказал он и почесал пером за ухом. — Со мной редко кто сверяется. Всё больше верят на слово. Потом в Кронштадте ревизия, и кто виноват? Ревизор.

Корпию мы свели по неделям.

— В марте выдан фунт корпии, — говорил он, водя пером. — А у вас за март израсходовано полфунта. Другая половина где?

— В апреле, Арсений Кузьмич, на культю Фёдорова и на Маркова. Апрелем у меня и записана.

— Апрелем, — согласился он, нашёл и просиял. — Вот. Сошлось.

Спирт сошёлся до кружки. Любушин листал книгу назад, к Горну, к Рио, показывая мне, как у него всё стоит столбцом. На Рио я попросил его остановиться.

Страницы по Рио были мне знакомы. Апельсины корзинами, лимоны, лук, и под ними его счёт, построенный на завтрашнем дне, тот самый, который я ему одному на шлюпе прощал. Куплено у купца в долг, по векселю, к уплате из казённых в Кальяо. До сих пор завтрашний день в его книге всегда наступал. В Рио он впервые не наступил. Строки об уплате не было. Ниже стояла другая, иными чернилами и мельче. «Закрыто. Восемнадцатого февраля». И ни полушки расхода против неё.

Восемнадцатого февраля, по испанскому счёту второго марта, мы стали на якорь в Кальяо, и в тот же день в Лиме простили вексель из Рио, на человека с нашего шлюпа. Двадцать первого, по-испански пятого, Тихонов отдал Любушину у фалрепа пакет с моими числами. Между двумя числами вышло три дня. В эти три дня, в карантине, Любушин засиживался над книгой у грот-люка, под фонарём, и раз я застал его там за полночь. Думал я тогда, что он считает воду.

Взгляд мой на строке он заметил. Уши его покраснели, медленно, от мочек вверх, и книгу он закрыл, заложив палец на Рио.

— Это казённое, — сказал он. — К лекарской части не идёт. К Петропавловску всё сойдётся. Казённые придут, и сойдётся.

Я смотрел на его уши и на палец, заложенный в книгу. Купленный, говорил Новицкий, ходит гладкий. Этот ходил напуганный. Торжества я в себе не нашёл. Сидел передо мной честный человек с одной дурной привычкой, и на этой привычке его взяли.

— Сколько