Читать книгу - "Русская Америка - Игорь Алмазов"

Шкиперские записи в книге я смотрел у капитана в тот же день, под стеклом Литке. Шкипер писал, как рубят, с нажимом, и петлю вёл насквозь, не отрывая пера. Вечером ко мне в кладовую сунулся Прошка с кружками.

— Вашбродь, а правда, что у шкипера от шкиперской ключ один? А то писарь свой на гвоздь вешает, за дверью. Весь трюм знает.

«Шкипер. Книга, его записи. Петлю ведёт насквозь. Нет».

Лобанову дали негодное. Сам он в него верил, это я видел по дыханию. Так же ровно он выговаривал в феврале своё «волен взыскать».

Двадцать пятого я позвал его сам.

— Шкипер тут ни при чём, Пётр Севастьянович, — сказал я. — Вам дали негодное. Как в феврале дали подписку, по которой взыскивать было нечего, и вы мне ею грозили.

Молчал он дольше обычного. Дыхание его, я слышал, сбилось, пошло реже и глубже, и шапку из-под мышки он переложил в руку. Руки были большие, с обломанными ногтями, руки грузчика.

— Семнадцать лет вожу для Компании, Андрей Ильич, — сказал он наконец. — Мест моих не вскрывают. Укладываю я их сам, вот этими руками, по описи. Одно при вас Никандр Иванович вскрыл, там был мех. Что в них сверх того, что мне велено видеть, не знаю. Знать мне не положено, я и выучился не спрашивать.

Лист Тихонова с хлебной камерой я помнил, двоих у мешков и одного на коленях у рогожи. Что тянул он тогда из-под неё бурое, Лобанов знал. Про это я промолчал.

— Имя я найду и без вас, — сказал я. — А что в местах, вам полезнее узнать раньше правителя конторы.

Он посмотрел на меня, долго, и поклонился. Ушёл он первым, как всегда. На трапе, я слышал, он остановился, постоял и дальше пошёл не сразу.

* * *

Скородумова я позвал в ночь на двадцать шестое, когда лазарет уснул. Чистый лист я положил на ящик при нём и сам обмакнул перо.

— Владимир Гаврилович, руку мою каждый день видят шестеро, и вы в их числе. Я обязан вас исключить. Тайком проверять не стану. Пишите, что продиктую.

Обиды я у него на лице не нашёл. Сел он к ящику, придвинул свечу и взял перо.

— Диктуйте, вашбродь.

— Отпущено в лазарет спирту винного полштофа, на примочки. Признано годным. Подлекарь…

Писал он медленно, налегая, и перо скрипело на всяком слове. Губами он повторял за мной. Строка ползла то вверх, то вниз. «З» в «признано» вышла у него цельной, только ни на одну другую его «з» на том же листе она похожа не была.

— Грамоте я в госпитале выучился, вашбродь, по ведомостям, — сказал он, глядя на лист. — Буква у меня всякая сама по себе.

Перо он вытер о край рукава, как вытирал всегда, и отложил.

— Нет? — спросил он.

— Нет.

Свеча догорала до жестяной розетки. За переборкой кашлянул во сне Фёдоров, повернулся и затих.

— Я с Горна хотел вам сказать, вашбродь, — проговорил Скородумов, глядя на свечу. — Я ведь не работы боялся. Работы я не боюсь. Боялся, что спросят. С фельдшера без степени спрашивают первым. Лекарь отпишется. Фельдшеру отписаться нечем. На «Диане» меня так и выучили. Лекарь велит одно, в листе стоит другое, делай по листу. Я и выучился не спрашивать.

Днём эти же слова говорил мне у той же полки Лобанов.

— В Рио, в ноябре, я от вас ушёл с вашим «справимся», — сказал он. — И сам сказал «справимся», а верил ни на грош. Так с ноября и ношу.

Тогда и я отдал ему то, что отдать было можно. Сказал, что не знаю, кому на этом шлюпе верю, и что с двадцать девятого марта веду тетрадь на самого себя, оттого что боюсь сказать во сне лишнее. Про подпись свою в шкиперской книге, стоящую под чужой строкой, сказал последним.

Слушал он, не перебивая.

— Уговоримся так, Владимир Гаврилович, — сказал я. — Всё, что идёт за подписью лекарской части, подписываем двое, в один час. И оба ставим час, не одно число.

Он подумал, глядя на свечу. Потом достал из ящика второе перо, очинил его ножом и положил рядом с моим, у чернильницы.

* * *

К исходу апреля похолодало. Ночную вахту стояли в бушлатах, градусник у жестянки сполз до шести, и стекло моё впервые с Кальяо лежало в холоде. Цепь шла своим порядком, звено за звеном. Жуан, проходя мимо лазарета с котелком, говорил мне и всякому «зябко».

Делить им с Ермаковым теперь было нечего, кроме места при взрослых. Жуан был при коке, Ермаков на штате у Литке. Ермаков носил за Литке журнал, а Жуан мне кипяток, хотя я его и не просил.

Двадцать восьмого, с кипятком, он и пришёл.

— Вашбродь. Ты бумага ищешь. Медяк видел.

— Что видел?

— Свет, — он ткнул пальцем в палубу. — Шкиперская. Ночь, когда помпа, после Пасха. Не его вахта, он сидит, пишет.

— Кто?

— Писарь, — сказал Жуан и просиял. Котелок с кипятком он держал на весу, забыв поставить. — Медяк видел.

— Один видел?

Он замялся и поглядел на дверь.

— Ермак тоже. Мы помпа качали, оба. Решётка, внизу свет.

В ночь на пятнадцатое, после праздничной чарки, бодрствовали на шлюпе одни вахтенные да двое у помпы. Сведение было верное и решало дело. Только пустить его в ход я мог, лишь назвав, кто видел, а вторым видел Ермаков. Писать его в бумагу было нельзя ни свидетелем, ни как иначе, никогда. Всякая бумага с его именем уйдёт в Кронштадт, и там кто-нибудь спросит, какой он Ермаков и чей сын.

— Забудь, — сказал я. — И Ермакову скажи, пусть забудет. Ничего вы не видели.

Жуан смотрел на меня и не понимал. Потом понял, по-своему. Лицо у него стало чужое, и котелок он поставил на ящик так, что кипяток плеснул на крышку.

— Медяк не ровня, — сказал он. — Медяк видел, вашбродь не надо.

— Жуан…

Ушёл он, не дослушав.

Вечером пришёл Ермаков и лёг на койку ничком, и я мял ему спину. Про шкиперскую он не сказал ни слова, и я тоже. Уходя, он задержался в дверях и кивнул мне, коротко, по-взрослому.

На баке они теперь не ссорились. Жуан