Читать книгу - "Русская Америка - Игорь Алмазов"

Семеро на бумаге. Сколько из них возьмётся на деле, не знал никто. Лимский протомедик брал с пяти детей и считал удачей, ежели взялось у двоих. Дальше, до Кадьяка, оставалась склянка со струпьями.

Потапов, которому я в Кальяо вынул зуб, был из семерых. Пришёл он сам, едва услышал, и рукав закатал ещё в дверях.

— Это ж пустяк, вашбродь, супротив зуба, — сказал он.

Вторым вызвался Евдоким Марков, молодой, по прозвищу Рябой. За Горном он сунул под банку миску с травой, и миску нашли. Теперь он выслуживался.

— Мне хоть в оба плеча, вашбродь. Хоть в шею.

В семерых его не было. Рубец у него на плече был, только кожа на нём, когда я пригляделся, лоснилась и шла стянутыми складками, как после ожога.

— Смолой обварился, мальчишкой, — сказал он и покраснел до ушей. — В Кронштадте на смотре сказал, что прививали. Ланцета боялся.

Рябину его я видел с Горна и разобрал только теперь, вблизи. Оставила её ветряная оспа, ямки мелкие и редкие, натуральная садится глубже и гуще. Выходило, что плечо у него чистое, как у Жуана, и возьмётся на нём наверное.

Прививал я в лазарете, при Новицком и при Литке. Час записывал Литке, и он же читал вслух свой лист, тот, что писал под мою диктовку у крепостной стены в Кальяо, и голос его срывался от удовольствия.

— Восьмой день! Материя прозрачная! Стекло под стекло, воском по краю! Нитку сушить в тени! — он поднял глаза. — Я помню, Андрей Ильич, я ж сам писал!

Ланцет я прокипятил, руки вымыл с уксусом. Жестянку я вскрыл впервые с Кальяо, и воск отошёл от края с тихим треском. Взял два кальяоских стекла, самых свежих, и две нитки. Каплю остуженной кипячёной воды на стекло, подождать, покуда материя размокнет, и по три насечки на правое плечо, мелко, чтобы чуть выступила роса. На левое нитку, в надрез, и сверху лоскут пластыря. Жестянку я залил свежим воском при всех, и Литке записал, сколько в ней осталось.

Марков трясся, глядя на ланцет.

— Не дрожи, — сказал ему Новицкий из кресла. — Траву под банку прятал, небось не дрожал.

Третьим лёг под ланцет Наумшин. Рубец у него был бледный, еле видный, и ставили ему прививку лет двадцать тому, в деревне, бабкой и не пойми чем. Насечки на нём набухли кровью сильнее, чем у прочих, и я взял это за добрый знак, хотя знака в том не было никакого.

Двое из семерых да один сверх счёта. Остальных я держал про запас, на следующее звено.

* * *

Я был на шканцах, когда Литке в полдень свёл обсервацию с лунным расстоянием и сошёлся с Врангелем до мили. Сказал он это Врангелю через голову Ермакова, который стоял у нактоуза с журналом и ставил ему секунды.

— Фердинанд Петрович, вы гляньте! Три хронометра он мне внизу сверяет, до секунды, и ни разу не сбился! Я в его годы так не умел!

— Впишите ему в формуляр, — сказал Врангель, не опуская секстана.

Ермаков покраснел и делал вид, что не слышит.

У шпиля, над медью, это слушал Жуан. По-русски он говорил теперь бойко и неправильно. В Кальяо он по-испански выторговал коку лук вполцены, и кок хвастал им с тех пор на весь бак. Когда я проходил мимо с бутылью уксуса, он кивнул мне на Ермакова.

— Пишет, — сказал он. — Пишет, пишет. Работа нет. Медь кто чистит? Медяк чистит.

Ермакову я в тот вечер мял спину. Лежал он ничком и молчал долго.

— Найдёныша на руках носят, — сказал он наконец в подушку. — Кок ему сахар даёт. Литке у него по-португальски учится. А спасибо он никому не скажет.

Отвечать я ему не стал. Юнга был при корабле, не при лекаре, так сказал мне Головнин ещё в Рио, и рассудить их с Жуаном было кому. Узел под лопаткой я мял ему, как мял бы любому марсовому.

* * *

На четвёртый день у Маркова покраснела левая рука.

Вокруг надреза, где лежала нитка, стояло пятно в ладонь, горячее и блестящее. Край у него был приподнят валиком и шёл языками, и от пятна к подмышке тянулась красная полоса в палец шириной. К полудню его затрясло. Озноб бил его так, что койка ходила под ним ходуном и зубы стучали о кружку, когда Прошка его поил. В подмышке под моими пальцами сидели узлы, твёрдые, с орех, и на всякое касание он шипел.

Рожа.

Своей ошибки я не нашёл. Ланцет кипел при Литке, материя была та же, что у Потапова, и у того на обоих плечах поднялись бугорки, ровные, как по писаному. Под пластырем у Маркова я нашёл тряпицу, чёрную от смолы.

— Чесалось, вашбродь, — сказал он, стуча зубами. — Мочи не было. Я тряпкой только…

Тряпицу Прошка унёс жечь на камбуз. Надрез я отмыл тёплой кипячёной водой с мылом и промыл спиртом, и Марков взвыл. Уложил я его в лазарете, у переборки. Руку вверх, на свёрнутое одеяло, примочки из холодной воды с уксусом, менять всякие полчаса. Хинную корку в порошке, по часам, с водой. Тихонову я велел обвести край красноты углём, прямо по коже, и ставить у черты число.

Скородумов слушал и качал головой.

— Мочить рожу не велят, вашбродь, — сказал он. — В госпитале её мукой присыпали да держали в тепле. От мокрого она, говорят, внутрь уходит.

— От мокрого она остывает, Владимир Гаврилович. Мочите.

Менял он, как велено, и только как велено, и каждый раз поджимал губы.

К вечеру краснота перешла угольную черту на палец. За ночь ещё на палец.

Утром Скородумов пришёл с ланцетом и с пустым тазом и встал у койки.

— Кровь пустить надо, вашбродь. При роже завсегда пускают. В Кронштадтском госпитале по фунту пускали, и легчало.

— Не пущу.

— Так как же… — он поглядел на Новицкого. Тот сидел в своём кресле у двери и молчал. — На баке скажут, лекарь рукой махнул.

— Пусть говорят. Кровь ему нужнее, чем тазу.

Новицкий так ничего и не сказал. Только записал у себя, против числа, что от кровопускания подлекарь отказался, и подписал, что видел.

Ночь я просидел у койки Маркова и не спал. Прошка сидел на полу у двери, привалившись к косяку, и всякий раз, как голова у