Читать книгу - "Русская Америка - Игорь Алмазов"

ел у камбуза, Ермаков со своей артелью и всякий свободный час пропадал на шканцах, при Литке. У шпиля, я видел, они расходились, не глядя друг на друга. Лучше бы они дрались.

До того же имени мне теперь предстояло дойти по бумаге.

* * *

Писаря шкиперской части звали Пестов. Был он немолод и сутул, и почерков у него было два. Набело он писал приказным, круглым и ровным. Для себя писал своим, быстрым, на обрывках, и обрывков этих мне не попадалось ни одного.

Нашёлся его обрывок у Любушина. Выписки по спирту, какие писарь подавал ревизору, шли набело, приказной рукой. На обороте одной, мартовской, стояли его же черновые цифры и под ними две строки наспех, для себя. Любушин отдал мне её пятого мая, не спросив, на что.

Под стеклом Литке, при свече, эти две строки сказали всё. У «з» и у «е» перо выходило из петли, отрывалось и садилось снова, и на стыке лежала двойная черта, тоньше волоса.

«Пестов. Выписка по спирту, оборот, черновое. Отрыв на выходе из петли. Есть».

В листе сравнения против его имени сошлось всё сразу. Чужие руки он видел каждый день, по должности, и переписывал их набело. Книгу держал законно. После вечерней склянки сидел в шкиперской один, и ключ его висел на гвозде за дверью. Тринадцатого он брал у Любушина мою опись, и четырнадцатого она вернулась не тем боком.

Пошёл я к нему восьмого мая, после вечерней склянки, со Скородумовым, и тот остался у двери.

Пестов сидел над книгой расхода, один, при свече, с пером в руке. Я положил перед ним рядом две бумаги, его мартовскую выписку оборотом кверху и промасленный список со строки, и показал пальцем, где «з» в «признаны» и где «з» в его черновом «зачесть».

Смотрел он долго, и шея над воротом пошла красными пятнами. Потом он положил перо на край стола, аккуратно, кончиком от себя, и отпираться не стал.

— Я ж видел, вы в Кальяо так и подписали, ваше благородие, — сказал он. — Опись ваша в то утро через меня шла, места сверить с книгой. Я думал, у вас с ними уговор. Спрашивать нам не положено.

Утро это я помнил. Опись носил в шкиперскую Прошка, покуда Новицкий читал мою бумагу, и вернулась она через четверть часа, до печати.

Рассказал он остальное ровно, глядя на перо. Приёмщик в Портсмуте был ему знакомец давний, с прежних походов. Двенадцать мест тот принял мимо конторы Компании и мимо Гардинга. На Кадьяке их полагалось предъявить правителю конторы, а осмотренное лекарской частью не вскрывают. В Кальяо моя строка сработала. Писарь и повторил её сам, уже один. Просить второй раз было не у кого и некогда.

— Кто велел?

— Никто, ваше благородие. Велеть мне было некому. Знакомец мой в Портсмуте за меня в своё время поручился, и места его на Кадьяке надо было предъявить чистыми. Я и сделал, как умею.

— Лист где взяли?

— В описи вашей лежал, ваше благородие, подписанный, с числом. Я спирт списывал, он и выпал.

— Опись вы продержали до утра.

— Продержал. С голоса такую строку не напишешь, ваше благородие. Надо, чтобы рука перед глазами лежала.

— Шкипера Лобанову вы назвали? — спросил я.

— Я, — сказал он. — На другой день, как капитан книгу взял.

Больше он ничего не сказал. Сидел и смотрел на своё перо, лежащее кончиком от себя.

Головнину я доложил в ту же ночь.

— Губить его насмерть не надо, ваше высокоблагородие, — сказал я. — Живой он назовёт приёмщика в Портсмуте и того, кому шли бумаги в Кронштадте.

Головнин выслушал, глядя в свою книжку, и решил по-своему.

— Под арест до Кадьяка. Команде не объявлять. Места вскроем на берегу, при свидетелях от конторы.

Посадили его в выгородку за капитанской каютой, под замок, а команде сказали, что капитан взял писаря к себе, переписывать бумаги к Кадьяку. Книга шкиперская лежала там же, у капитана, и в это поверили сразу.

Заходил я к нему раз в день, послушать сердце. Человек он был немолодой, и в тесноте к вечеру у него отекали ноги. Пестов вставал, когда я входил, и сидел, покуда я считал пульс. Говорил он мало. Раз спросил, сколько до Кадьяка, и, услышав, кивнул. Лобанов про писаря не спросил у меня ни разу.

Подлог я раскрыл. Подпись в Кальяо я ставил сам, не спросив, что под рогожей, и её никто не подделывал.

* * *

Кадьяк открылся двадцатого мая, утром, из тумана, сперва горами в снегу, потом лесом по склонам, чёрным и мокрым. К полудню мы стали на якорь в Павловской гавани. Из-за мыса нам навстречу вышли байдарки, десятка два, гребцы сидели в них по двое, в камлеях из кишок, блестящих от воды, и кричали что-то по-своему.

Земля пахла дымом и рыбой, а с гор тянуло сырой хвоей. На берегу сушилась на вешалах юкола, и над ней кружили чайки. Я сошёл со шлюпки на мостки, и доски под ногами пошли вбок, хотя стояли на сваях, так что я ухватился за сваю. Это во мне ещё качался океан. Прошка рядом ухватился за ту же сваю и засмеялся. Жестянку я держал под мышкой.

Контора Компании стояла над гаванью, бревенчатая, в два жилья, и при ней склад, магазин, как его здесь звали. За складом на пригорке стояла деревянная церковь. Правитель конторы, Потап Кузьмич Семёнов, немолодой, с обветренным лицом, встретил капитана на крыльце и повёл нас прямо в склад. Двое конторских стали у двери свидетелями, я встал рядом с капитаном. Пестова привели под караулом и поставили к стене. Лобанов стоял у штабеля, руки по швам, как стоял у Филатова в хлебной камере, под чужой командой.

Три места вынесли на свет, к открытым воротам. Углы у всех трёх были обиты медью широкой полосой, с загибом на обе плоскости. Такую оковку я видел в первый раз в Кронштадте, в трюме, под ветошью, на ящике без клейма, светлее соседнего дерева. Тогда я его не тронул.

Правитель конторы долго листал свои росписи, водя по строкам пальцем, и закрыл их.

— Нет таких, — сказал он. — Ни по Портсмуту, ни по Петербургу.

Описи на них не было нигде. Шов на всех трёх, как я видел ещё в Кальяо, был перешит тонкой ниткой, рогожа вывернута, по свежему мелу