Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

Вынесенное в эпиграф четверостишие написано Пушкиным в Болдине 10 октября (ст. ст.) 1830 г. Зимние предощущения странным образом охватили его уже в середине первой болдинской осени: 7-го октября были закончены «Бесы» («вьюга злится, вьюга плачет…»), а 20 октября – не менее гениальная «Метель».

В своем «Отроке», принадлежащем к жанру «анфологических эпиграмм», Пушкин помещает юного Ломоносова, ни много ни мало, в разряд евангельских персонажей. Спаситель обратился к Петру-Симону и Андрею, которые, до их апостольского служения, были простыми рыбаками: «Идите за Мною, и я сделаю Вас ловцами человеков» (Матф.: 4:19; Марк: 1:17).

Возгонка жития Ломоносова (вышедшего из полярных широт к самому сердцу русской жизни) до метафизических высот отечественной историософии была начата, конечно, не Пушкиным. Первым в ряду авторов, объявивших факты личной биографии северянина-помора провиденциальными для России, следует назвать поэта и просветителя Михаила Никитича Муравьева (1757–1807), наставника Карамзина, а потом и Батюшкова, отца знаменитых декабристов Муравьевых.

Еще в период учебы в московской университетской гимназии, а затем и в самом Императорском университете, Михаил Муравьев стал восторженным поклонником Ломоносова. Будучи сыном чиновника средней руки, он в юности был вынужден следовать за служебными перемещениями отца – так он оказался на русском Севере – в Вологде и в Архангельске.

В 1770 г. не достигший еще четырнадцатилетия Муравьев побывал и на малой родине Ломоносова, о чем с редкой для его возраста рассудительностью писал своему университетскому однокашнику Николаю Рахманову: «Против Холмогор примечания достойна волость Керостров, место рождения Ломоносова. В одной из сельских хижин образовался сей сияющий дух»[185]. «Но вечные льды севера не прохладили восхищений будущего стихотворца, – продолжает Муравьев, явно сделавший северодвинского отрока своим героем. – В состоянии, посвященном ежедневному труду, далеко от всех способов просвещения, от искусств, от общества – родится разум, обогащённый всеми дарованиями, всеми способностями, которому суждено открыть поприще письмен в своем отечестве… Таковое есть владычество духа!»[186]

А далее в письме Муравьева следует рассуждение загадочное (оно будет приведено ниже) – по всему выходит, что юному автору была известна бытовавшая на старообрядческом Севере (и наверняка проникшая в русские столицы) легенда о «царском происхождении» великого помора. Суть этой версии, по-своему последовательной и логичной, состоит в следующем.

В феврале 1711 г. царь Петр Алексеевич Романов приехал в местечко Усть-Тосно, на полпути между Санкт-Петербургом и Шлиссельбургом, в том месте, где Тосна впадает в Неву, на встречу с деловыми партнерами-старообрядцами – владельцем двинской верфи Федором Баженовым и земским старостой Лукой Ломоносовым, у которых в услужении была девушка-сирота Елена Ивановна Сивкова, приглянувшаяся царю своей красотой. Когда вскоре по возвращении стало ясно, что Елена беременна, ее срочно выдали замуж за племянника Луки Ломоносова Василия и поселили в деревне Денисовка близ Холмогор. А 8 ноября (ст. ст.) 1711 г. родился Михаил Васильевич Ломоносов…[187]

Достоверно известно, что, будучи обычным рыбаком, Василий, женившись, начал вдруг быстро богатеть и вскоре стал самым зажиточным человеком в округе: обзавелся большим участком земли, построил новую усадьбу, прикупил несколько рыбацких карбасов и – в довершение – построил «на европейский манер» большое двухмачтовое судно, названное «Архангел Михаил»[188]. В 1724 г. Елена Ломоносова умерла – как поговаривали, от побоев мужа. Стало доставаться и неродному сыну; жизнь с мачехами – сначала одной, а потом с другой – стала невыносимой. Вот тогда тянущийся к знаниям Михайло и решил уйти из дома…

Продолжим, однако, цитировать письмо юного Михаила Муравьева к университетскому другу, в котором автор, говоря о Ломоносове, явно спорит с неким воображаемым оппонентом (возможно, с тем же Рахмановым): «Таковое есть владычество духа! Оно не знает различий породы, сана, состояний. Сын первого вельможи (казалось бы, причем здесь Ломоносов? – А.К.) имеет преодолеть столько же и, может быть, более препятств (курсив мой. – А. К.) для освободившегося от невежества, как и сын последнего земледельца»[189].

«Сия самая причина, – продолжает Муравьев, – должна служить побуждением высшим состояниям общества утвердить их преимущество случайной породы и предпочтения сим преимуществам, более основательным просвещенного и украшенного разума. Что думать о сих временах варварства, когда знание почиталось унижением знатности и когда бояре хвалились своим незнанием грамоты, которую они дьякам оставляли»[190].

Мысль Муравьева витиевата, но ясна: будь Ломоносов сыном не «последнего земледельца», а, напротив, «первого вельможи», – подвиг его духа тем самым нисколько не умалился бы, а стал бы еще величественнее…

Исследователи неоднократно отмечали странность смены монаршей благосклонности к Ломоносову со стороны императрицы Елизаветы Петровны (которая позволяла вернувшемуся после учебы в Германии Михайле любые буйства) – надменной холодностью, переходящей в открытую неприязнь, императрицы Екатерины Алексеевны. Старообрядческая версия легко преодолевает это противоречие. Мол, Елизавета, знавшая о тайне рождения Ломоносова (считается, что от духовника покойного императора Петра – главы Синода Феофана Прокоповича, которому царь поведал сию тайну на смертном одре), всё прощала «любезному братцу». Со своей стороны, Екатерина, имевшая более чем сомнительные права на престол, серьезно опасалась возможных претензий на власть со стороны ученого «бастарда». Этим заодно объясняют и тот известный факт, что на следующий же день после кончины Ломоносова (4 апреля 1765 г.) группа доверенных лиц Екатерины, еще очень неуверенно чувствовавшей себя на троне, во главе с Григорием Орловым, явилась в дом покойного и изъяла все его бумаги, которые, судя по всему, были уничтожены[191].

Именно М.Н. Муравьеву во многом принадлежит заслуга, после многих лет замалчивания, вызволения из небытия славного имени Ломоносова. В 1774 г. семнадцатилетний сержант лейб-гвардии Измайловского полка, тяготящийся службой и мечтавший о литературной славе, написал «Слово похвальное Михайле Васильевичу Ломоносову», в котором, казалось, отринул – и даже нарочито – все юношеские предположения относительно царского происхождения своего кумира: «Щедрая природа, наделяя всех смертных вообще различными дарованиями, не поставила ему родиться от благородных родителей; не рода славою приобрел он себе честь и имя, но наукою и знанием. Отец его не был из тех, которые состоянием их в блещущем чине поставлены бывают, но коих труд и работа, звание и пища и которые не в сияющих златом и лазурем чертогах, но в убогих хижинах обитают»[192].

Муравьев пошел даже на явную передержку, дабы полностью исключить всякие персональные параллели Ломоносова с императором Петром, столь рискованные в ранние екатерининские годы: «Крепок от природы, посредственного роста (sic! – А.К.), велик разумом был он»[193]. Согласно всем свидетельствам, рост Ломоносова был не менее 199–200 сантиметров, и вряд ли молодой унтер-офицер, еще в детстве прочитавший о своем славном тезке всё, что только возможно, не знал об этом. Напрашивается вопрос: а не