Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

прибег ли Муравьев в данном фрагменте, потенциально опасном, к языку Эзопа? Если это так, то он и в 1774 г., как ранее и в 1770-м, продолжал, явно или подспудно, верить в «царскую» версию происхождения Ломоносова.

В любом случае, «Похвальное слово Ломоносову» Михаила Муравьева было весьма смело уже потому, что автор поднял вопрос о «величии Ломоносова», который, по словам молодого унтер-офицера, явившись, с далекого Севера «между трудящимися в храме Минервином», со временем «получил председательство между росскими учеными, имев благоволение великой дщери Петровой…»[194] При этом, подчеркивал Муравьев, первейшая культурная миссия Ломоносова состояла не в прославлении, а в поучении земных владык (мысль, которую повторит потом в своем «Отроке» Пушкин): «Повелители народов, наместники божеские власти, градоначальники, притеките на глас гремящего витии, научитеся в стихах его должности своей…»[195]

Вся последующая биография М.Н. Муравьева – воспитателя великих князей (в т. ч. будущего императора Александра), попечителя основанного Ломоносовым Московского университета, сенатора и поэта – это жизнь россиянина высшего культурного круга, прочно идентифицирующего себя с «русским северянством» – интеллектуальной традицией, идущей от великого Петра и Ломоносова.

Среди разнообразных исторических и литературных трудов Муравьева особняком стоит неоконченная повесть «Оскольд» (1794–1796), найденная после смерти просветителя в его бумагах и опубликованная Карамзиным в «Вестнике Европы» в 1810 г.[196]. Текст этот, написанный в «оссиановском» духе, может считаться (наряду с карамзинским «Островом Борнгольмом») одним из первых культурных манифестов русского северянства[197].

В повести «Оскольд» – отечественной стилизации под скандинавскую сагу, рассказывается, как на Русском Севере собирается рать для покорения южного Царь-града (характерная для нашей последующей литературы тема): «Яростно дыхание ветров, странен вид твой, Русское море, и черные волны со злобою умирают между сими острыми скалами, которыми усеян залив отчаяния»[198].

Во главе северян стоит герой Оскольд, земное воплощение Верховного бога Одина: «Бессмертным подобен неустрашимый Варяг; который по стопам Одиновым не убоялся подвергнуться трудам, опасностям, смерти, чтобы присвоить столько сокровищ, столько наслаждений самому себе и племени своему… Из дому Севера заманил он за собою сонмы ратников кровожаждущих, убийственных. Как орел, низвергся он с высоты небес на добычу, на величественный град Царей, процветавший тысячи лет в непроницаемой ограде, в недрах вечной весны…»[199]

В ближайшем окружении Оскольда (большинство исследователей не сомневаются, что Муравьев имеет в уме фигуру Петра Великого) заметен «священный сонм скальдов со златыми арфами»: «Они возжигают вдохновенными песнями мужество воинов в час брани, описывая чертоги Одина, отверстые храбрым, умирающим прекрасною смертию за отечество»[200]. Среди поэтов-скальдов, окружающих Героя, Муравьев особо выделяет одного – «златокудрого славянина»: «Нетерпеливый, бодрый, отличается между ими юный Славянин, который на влажных берегах моря и на краю земли почувствовал вдохновение Скальда, оставил сети и парусы, способы скудного пропитания, оставил хижину отца своего, и воспел соотчичам своим неслыханные песни о бранях и Героях»[201].

На тот очевидный факт, что в образе скальда-славянина Муравьев вывел своего излюбленного персонажа – поэта и мыслителя Михаила Ломоносова, первым обратил внимание К.Н. Батюшков в переписке с родственником Муравьева – писателем и дипломатом И.М. Муравьевым-Апостолом (отцом троих декабристов): «Этот юный скальд напоминает нам Ломоносова (курсив мой. – А.К.). Конечно, его имел в виду наш автор, и здесь… представил нам в блистательном виде отца русского стихотворства, сего чудесного мужа, которого не только дарования поэтические, неимоверные успехи и труды в искусствах и науках, но самая жизнь, исполненная поэзии, – если смею употребить сие выражение – заслуживает внимание позднейшего потомства…»[202]

Особый вклад в развитие культа Ломоносова (разумеется, за вычетом всех опасных легенд о его происхождении) внес, уже в александровские годы, Николай Михайлович Карамзин (1766–1826). Воспитанник, как и его старший современник Муравьев, немецкого профессора философии И.М. Шадена[203], трудно переживший поздне-екатерининские и павловские годы, Карамзин, в своем «Пантеоне российских авторов» (1802), писал: «Рожденный под хладным небом Северной России, с пламенным воображением, сын бедного рыбака, сделался отцом российского красноречия и вдохновенного стихотворства… Гений его советовался только сам с собою, угадывал, иногда ошибался, но во всех своих творениях оставил неизгладимую печать великих дарований. Он вписал имя свое в книгу бессмертия, там, где сияют имена Пиндаров, Горациев, Руссо»[204].

Одной из ключевых фигур в развитии ломоносовской темы безусловно является уже упомянутый, вологодский дворянин, талантливый поэт Константин Николаевич Батюшков (1787–1855). Будучи двоюродным племянником и воспитанником М.Н. Муравьева, Батюшков в своем творчестве неоднократно обращался к фигуре Ломоносова. Осенью 1815 г. он написал эссе «О характере Ломоносова», опубликованное в № 17–18 карамзинского «Вестника Европы» за 1816 г. В этом сочинении Батюшков, полностью в духе Муравьева и Карамзина, называет своего героя «нашим северным гением», выросшим «среди холмогорских болот»[205].

Хорошим источником для понимания позиции К.Н. Батюшкова по отношению к петровской России и – в этом контексте – к феномену Ломоносова является его сочинение «Вечер у Кантемира»[206], написанное в конце 1816 г. Текст представляет собой вымышленный разговор-спор между реальными персонажами – Антиохом Кантемиром, литератором, русским посланником в Лондоне, а потом в Париже, и двумя французами – философом Шарлем Луи Монтескье и неким «аббатом В.».

Именно этот «аббат В.» (академик М.Ф. Алексеев считает, что под этим именем скрывается единомышленник и поклонник Монтескье, аббат М. Венутти[207]) фактически и провоцирует спор между русским дипломатом и французским философом. Восхваляя достоинства своего знаменитого друга, аббат напоминает, что уже давно предсказывал его всемирную славу и, стало быть, «легко быть может, что в эту самую минуту на берегах Ледовитого моря, на берегах Лены или Оби, в пустынях Татарии – читают ваши остроумные письма, и имя Монтескье гремит в становищах калмыков и самоедов»[208]. На полуироничную-полускептическую ухмылку Монтескье: «Читают “Персидские письма” при свете лампады, налитой рыбьим жиром…», аббат с воодушевлением восклицает: «Или при свете северного сияния… Конечно странно, чудесно! – А мы говорим с таким пренебрежением о великой Московии!»[209]

Тонко подготовив таким образом «дуэль» между Монтескье и Кантемиром, известным своим русофильством, аббат отходит несколько в сторону. Монтескье (в изображении Батюшкова, разумеется) берет инициативу и выдвигает перед Кантемиром свой главный тезис: «Я думал и думаю, что климат ваш, суровый и непостоянный, земля, по большей части бесплодная, покрытая в зиму глубокими снегами, малое население, трудность сообщений, образ правления почти азиатский, закоренелые предрассудки и рабство, утвержденные веками навыка, – все это вместе надолго замедлит ход ума и просвещения. Власть климата есть первая из властей (Батюшков использует здесь прямую цитату из “Духа законов” – А.К.)»[210]

Кантемир, разумеется, возражает, полагая, что