Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

Сегодня я уверен: философия истории (в отличие от просто истории) должна исходить из презумпции, что традиция (в глубинном смысле) вовсе не противостоит новации, так же как одна цивилизация не противостоит другой цивилизации. Их радикальное противопоставление – лишь кажимость, аберрация политизированного взгляда на историю, следствие идентификационных закономерностей самоопределения через конкретного Другого. На самом деле каждая социальность противостоит в первую очередь своему собственному небытию, тенденции к собственной энтропии, само-варваризации, социальному умиранию.

Таким образом, мой тезис состоит в следующем: проблема модернизации, прогресса, чаемой нами цивилизационной преемственности является фокусом глубинной экзистенциальной проблемы – проблемы «социальной смерти», и состоит не в том, каким быть? (традиционным или современным, восточным или западным), а в том, быть или не быть?[171]

Невозможно отрицать, что именно в России, где цивилизационная преемственность осуществлялась через ряд катастроф, утрату цивилизационных достижений и началом всякий раз «с нуля», это переживание перспективы «небытия», «идентификационной смерти» особенно сильно. Мне давно представляется (и я неоднократно писал и говорил об этом), что именно тема «гибели», тема «Россия как Ничто» есть глубинное смысловое ядро, стержень всей русской философской и общественной мысли[172].

Думаю, что в нашем товарищеском сближении с В.М. личные симпатии счастливым образом подкрепилась тем обстоятельством, что наши представления об истории и судьбе России, хотя и исходившие из разных методологий (у него – из линейно-прогрессистской; у меня – из веерноцивилизационной), удачно совместились, органично «смонтировались».

Помню, что плодотворным полем для нашего интеллектуального сближения стала концепция «негативного (дурного) синтеза Востока и Запада», проще говоря, «Азиопы» (по выражению П. Милюкова), выдвинутая мной в ряде статей 1990-х гг. и сведенная потом воедино в докторской диссертации, а затем и в отдельной книге[173].

В.М., с неизменным интересом, переходящим иной раз в искренний интеллектуальный восторг, встречал каждую мою новую «находку» на сблизившую нас тему «России как негативного синтеза»: «Ни деятельного творчества, ни сонного затишья, а только – толчея» (Аксаков); «Китай в Европе» (Плеханов); «незрелый плод с одной стороны – и сгнивший с другой» (Розанов); «каменная чухонская деревня» (Мережковский)… Но безусловным «чемпионом» по складыванию парадоксальных цивилизационных пазлов на тему «Азиопы» мы всякий раз признавали любимого обоими Александра Герцена. Чего стоит только вот это: «Чингисхан с пушками Круппа» (!). Или более развернутое: «Бесчеловечное, узкое безобразие немецкого рейтера и мелкая, подлая фигура немецкого бюралиста давно срослись у нас с широкими монгольскими скулами, с звериной безраскаянной жестокостью восточного раба и византийского евнуха…» (!!!)

…Однажды Николай Бердяев, знаток жизни и творчества Вл. Соловьева, заметил, что самые известные сочинения гениального философа не столько раскрывают, сколько прикрывают «иррациональные тайны души» Соловьева[174]. Бердяев тогда посоветовал читателям искать «настоящего Соловьева» не в крупных его трудах, а «в отдельных строках и между строк, в отдельных стихах и небольших статьях»[175].

Я вот тоже подумал, что «настоящего» и «лучшего Межуева» надо, во-первых, непременно, – искатъ (Так мы, совсем недавно, небольшой группой философов, «разыскивали Тинторетто» по бесчисленным венецианским церквам – одно из лучших моих до-пандемических воспоминаний!)

Я, в самом деле, очень советую (молодежи в первую очередь) – разыскать и внимательно прочесть то, что, например, написал В.М. для энциклопедии «Теоретическая культурология» (Екатеринбург, 2005, отв. ред. О.К. Румянцев). Дело в том, что В.М., как любой высококлассный «мастер» (наука ведь еще и кормящее нас ремесло), нередко, чего греха таить, работал «на заказ». И, как всякий ремесленник высшего разряда, отлично знал: «что, кому и почём»… Для опытного взгляда нетрудно определить, что тексты, отосланные В.М. в ту самую энциклопедию, ставшую сегодня классикой, – это вещицы (иногда совсем миниатюрные) особо тщательной и изысканной выделки. Еще бы: в «философской артели», рядом с В.М., работали тогда такие мастера, как Ахутин, Келле, Михайлов, Неретина, Огурцов!

…Где-то на рубеже 2009/2010 гг., лучшая из учениц В.М., профессор ВШЭ О. А. Жукова, сама с тех пор ставшая «классиком» философии культуры[176], сказала мне, что, по ее ощущениям, «цивилизационная составляющая» в идеях нашего В.М. в самое ближайшее время резко усилится и обогатится. Это была, конечно, интуитивная догадка, но так оно и случилось.

В середине 2010 г. фонд «Либеральная миссия» организовал плотную серию научно-экспертных семинаров «Куда ведет кризис культуры?», которые прошли в узком кругу при виртуозном модерировании И.М. Клямкина. Мне тогда довелось в течение нескольких месяцев регулярно наблюдать В.М. «в полном боевом снаряжении», а несколько раз – ив открытом интеллектуальном «бою». Приведу лишь два примера, учитывая, что подробные стенограммы тех уникальных «мозговых штурмов» опубликованы[177].

На заседании 15 сентября 2010 г. известный культуролог А.А. Пелипенко выступил с проблемным докладом «“Русская система” в культурном измерении»[178], вызвавшим оживленную дискуссию. Одним из наиболее горячо обсуждаемых вопросов был такой: «Кого можно назвать человеком культуры?».

Получив слово, В.М. произнес тогда блестящий спич (сверяюсь по стенограмме): «Людей, преодолевающих инерцию уже существующего, я и называю людьми культуры. Открытие феномена культуры состояло вовсе не в открытии того, что человек мыслит, обладает речью, верит в богов, способен создавать произведения искусства или полезные для себя вещи. Об этом знали задолго до того, как впервые заговорили о культуре. Культуру открыли гуманисты эпохи Возрождения, осознав, что человек – результат не просто природного или божественного, но и собственного творения. Иными словами, человек – не животное и не ангел, но существо, наделенное свободой воли, позволяющей ему по собственному выбору либо опуститься до уровня животного, оскотиниться, либо вознестись на ангельскую высоту, стать святым. Культура и есть сфера человеческой свободы, отличная от сферы как природной необходимости, так и божественного предопределения. Она есть “царство человека”, где все существует в силу человеческой свободы, а человек является единственным субъектом. Культура и очерчивает собой существование человека в качестве такого субъекта или свободного существа. Мера свободы, доступная человеку, и есть мера его культуры. Все, что существует в силу природной необходимости или божественного предписания, культурой не является»[179].

В этом самом месте, один из участников семинара (не буду называть имени), не выдержав, воскликнул: «Но божественное, я прошу прощения, это тоже часть культуры!»[180]. На что тут же получил от В.М. не слишком политкорректную отповедь: «Это только для вас так – для атеистов, а для верующих культура – такое же создание Бога, как и все остальное. Атеисты считают, что религия – часть культуры, а Бог – чисто культурный символ. Для верующих Бог – самая что ни на есть реальность, а культура целиком подвластна Богу»[181]. Аудитория, вспоминаю, несколько опешила: В.М. разъясняет