Читать книгу - "Попаданец. МУР. 1922 год - Вадим Владимирович Чинцов"

У меня оставалось важное дело — сокровищница Гохрана, находящиеся в ней ценности не должны за копейки разойтись по загранице или осесть в руках нечистоплотных чекистов.

Глава 13

Обратно в Москву добирались как баре в купейном вагоне. Так как за раскрытие дела о душегубе было на контроле у обкома, то счастливый Давыденко сразу же отчитался о раскрытии и тут же получил приказ доставить к ответственному секретарю Кубано-Черноморского областного комитета РКП(б) виновников торжества. Да-да, в честь поимки Башкатова в обкоме нас встретили под звуки духового оркестра. Анс Кристапович Аболин с латышским акцентом от имени Партии поздравил нас троих, вручив каждому по грамоте, а мне, как старшему группы, еще и старинную казацкую шашку, чьи ножны были богато украшены серебром и пожал руку Давыденко, указав при этом тому на то, что его сотрудники показали себя крайне непривлекательно, раз им потребовалась помощь из Москвы.

Я передал шашку своим товарищам и те восхищенно поцокали языками. Аболин, видя как высоко был оценен его подарок, важно произнес:

— Вроде как эта шашка принадлежала самому генералу Мамонтову! За достоверность не поручусь, но то, что хозяином шашки был не простой офицер, видно невооруженным взглядом.

Я на вопрос не нужна ли нам помощь Партии, ничтоже не сомневаясь попросил помочь нам отправиться в Москву в комфортных условиях. Аболин только кивнул своему помощнику и тот быстро организовал нам бесплатный проезд в купейном вагоне, причем выкупив все места в купе и мы без подсадки соседей добрались до столицы.

Только-только отзвучали последние аккорды оркестра, и Аболин, довольно потирая руки, отвел нас к накрытому столу — «отметить» раскрытие дела по-настоящему, по-партийному. Чего тут только не было: холодец в глубокой миске, соленые грузди, селедка под луковым одеялом, отварная курица, горкой выложенная на блюдо, и даже бутыль мутноватой самогонки, прикрытая полотенцем «для солидности».

Не успели мы поднять первые стопки, как дверь распахнулась без стука, и в помещение с богато сервированным столом беззастенчиво ворвалась женщина лет тридцати с лишним. Растрепанная, в потертом плюшевом жакете и стоптанных ботинках, она несла с собой густой запах дешевых духов и какой-то застарелой сырости.

Аболин удивленно приподнял брови:

— Вы к кому, гражданка? Разве не видите, что руководство комитета партии сейчас занято? Дождитесь в приемной.

Дама ухмыльнулась, сверкнув золотым зубом, гордо вскинула подбородок и объявила с такой уверенностью, будто читала по бумажке:

— Я Александра Петровна Кропоткина, внебрачная дочь известного революционера князя Петра Кропоткина. Так что прошу обращаться соответственно.

В комнате повисла неловкая тишина. Кто-то из сотрудников обкома поперхнулся и закашлялся, прикрывая рот ладонью; начальник отделения милиции так и застыл с недонесенной до рта вилкой.

А «княжна» уже бесцеремонно обошла стол, отодвинула плечом оторопевшего писаря и, ухватив вареную куриную ножку, принялась ее грызть — жадно, по-волчьи, обсасывая каждый сустав и вытирая жирные пальцы о подол жакета.

— Вы бы, гражданка, хоть подождали, пока пригласят, — растерянно пробормотал Аболин, глядя, как убывает курица.

— А чего ждать-то? — отозвалась она с набитым ртом, потянувшись за следующей ножкой. — Я человек хоть и не пролетарского происхождения, мне чиниться не положено. Папаша мой, Петр Алексеевич, всю жизнь за народ страдал, так что все это, — она обвела рукой стол, — можно сказать, мне по праву причитается.

— И документики у вас, конечно, имеются? — как бы между прочим поинтересовался я, прищурившись.

— А зачем документы? — искренне удивилась Кропоткина, усаживаясь на стул и подвигая к себе миску с холодцом. — Я ведь не в конторе, а среди своих. Революция же, все братья.

Она вытерла губы рукавом, оглядела стол и, придвинув бутыль с самогонкой, разлила себе в граненый стакан, не дожидаясь чужого приглашения.

— За здоровье папаши! — провозгласила она и, не чокаясь, выпила залпом.

Затем занюхала куском хлеба и заявила:

— Мой отец Петр Александрович Кропоткин, но воспитывалась я в доме его троюродного брата Сергея Алексеевича Кропоткина, который в течение тридцати лет состоял директором Международного банка, адрес которого Невский проспект, восемьдесят восемь. Вы уж помогите дочери великого революционера, я по дороге назад, в Петроград, поиздержалась, а мне еще предстоит посетить городской исполком нашей столицы революции.

Я ухмыльнулся:

— А зачем вам нужно в исполком?

— Хочу попросить вернуть обратно папенькин дом.

Я поразился наглости самозванки:

— И кто же была ваша мать?

— Вера Засулич! Еще одна жертва царского произвола.

Я чуть не грохнулся на пол от смеха, едва удержался от хохота: передо мной сидела живая, «внебрачная» дочь теоретика анархизма, рожденная от самой Вери Засулич. Поистине история с трагической помпой соединяла два громких имени, о которых в свое время трезвонили газеты всего мира.

— Необычно, надо полагать, жить с таким родством? — несмешливо, но сдерживая улыбку, спросил я.

— Да уж куда необычнее, — вздохнула она, тщательно подбирая хлебом остатки соуса. — Только это уж не вашего ума дело. Раньше дворянская спесь меня всюду подводила, а теперь из-за нее же и гасну. Из петроградской квартиры выставили, так что до вас еле добралась.

Все очумело наблюдали, как она поглощает халявную еду, а Аболин, суетливо посмотрел на своего помощника:

— Гриша, сколько у нас сейчас денег в Партийной кассе?

Я тронул партийца за плечо:

— Товарищ Аболин, перед нами просто самозванка и аферистка. Вот, полюбуйтесь. Пока одних ловим, другие сами приходят, да еще и закусывают.

Ответственный секретарь медленно багровея, повернулся к Давыденко и тихо, сквозь зубы, произнес:

— Павел Андреевич, немедленно арестуйте эту шваль и проведите следствие. Еще не хватало, что бы светлая память революционеров омрачалась вот такими вот темными личностями!

Поезд прибыл на вокзал утром. Мы втроем вышли на площадь. На нас косились встречные. Особенно привлекала внимание моя подвешенная к портупее подаренная шашка. Оба пластуна помимо вещмешков тащили на плечах мешки с картошкой этого урожая. Продуктами нас снабдили провожавшие до вагона сотрудники гостеприимного Краснодарского угро.

Проходя мимо одного из магазинов, я удивленно остановился перед витриной, на которой было изображено следующее: двуспальная кровать, на ней… хомут. В левом углу — детская колыбель, а в правом — гроб, обитый глазетом (разновидность парчи, ткань с шёлковой основой и металлическим рисунком серебряного цвета). Вверху, между балалайкой и Эсмарховой кружкой (клизмой, проще говоря), висит портрет Серафима Саровского. Тут же шарманка, пирамида банок американского стерилизованного молока, металлический венок и детский велосипед. Честно говоря от такой рекламы я был в шоке.

Наняв извозчика, мы добрались до нашей коммуналки, где оставили вещмешки. В них мы с Кубани привезли засоленные крупной солью бруски сала, три каравая хлеба и — сверх всякой меры — два мешка рассыпчатой молодой