Читать книгу - "Попаданец. МУР. 1922 год - Вадим Владимирович Чинцов"

и одного из его сотрудников в сопровождение, мы втроём направились в общежитие, в котором нам выделили комнату с тремя железными кроватями с панцирными сетками.

Общежитие размещалось в приземистом флигеле с обшарпанной штукатуркой; в коридоре пахло щами, керосином и мокрыми шинелями. В комнате стояли три кровати, шаткий стол под выцветшей клеёнкой, жестяной рукомойник в углу и одно окно, выходившее во двор, где сушилось бельё на протянутых веревках.

Комендант общежития — грузноватый, с одышкой, в гимнастёрке без знаков различия — к удивлению моих товарищей оказался их бывшим сослуживцем. Секунду он смотрел на них, щурясь, потом лицо его расплылось:

— Никак Вислоус? И ты, Мовчан? Да никак вы! — Он шагнул вперёд, обхватил обоих разом, пристукнул по спинам тяжёлыми ладонями. — Сколько ж лет, сколько зим! Пару лет как Екатеринослав назад вернули, я после ранения тогда и решил здесь осесть, понимая, что на юге от голода не помру!

Потом повернулся ко мне:

— А вы, простите, чьи будете?

— Сын Ивана Федоровича, — ответил я.

Комендант на миг замер, потом снял фуражку и перекрестился.

— Батюшки. Командира нашего сынок. — Голос у него дрогнул, он сунул фуражку под мышку и растерянно оглянулся по сторонам. — Ну, это уж ни в какие ворота. Такое дело, такое дело…

И тут же, будто спохватившись, что‑то в нём переключилось — с усталого казённого человека на хлебосольного хозяина. Он исчез и вернулся через четверть часа с узелком, а следом в комнату потянулись запахи.

Он расстарался и накрыл богатый по нынешним временам стол. В этом, 1922 году, такой стол казался сказочным: солёные грузди в глиняной миске, варёная картошка, посыпанная укропом, кусок сала, полбуханки настоящего пшеничного хлеба — не жмыха, не ржаной с примесью, — кувшин молока, четверть самогону и, в довершение всего, стеклянная банка с вареньем, за которой он ходил к себе в чулан.

— Не смотрите, что бедно, — приговаривал он, расставляя всё это на столе и разглаживая клеёнку ладонью. — Сейчас-то у нас с хлебом не шибко. Сало вот от кума, из станицы привёз. А варенье — покойницы моей рук дело, ещё с той зимы стоит, всё руки не доходят.

Мои товарищи переглянулись: у одного блеснули глаза, другой сдержанно кашлянул, чтобы не выдать радости. Я не стал отказываться — знал, что для него это не угощение, а способ отдать долг памяти командиру. Мужики попытались объяснить, что они не голодают и в их вещмешках достаточно продовольствия, но комендант только махал на них руками, мол так только нехристи живут, в гости со своей едой приходят.

— Ну, за знакомство, — сказал он, разливая самогон в гранёные стаканы. — И за ваше дело. Слышал краем уха, за кем приехали. — Он помрачнел, понизил голос. — Ох, не завидую я вам, ребята. Тут у нас после его художеств больше половины посёлков и хуторов каждый день как последний встречает: как смеркается, ставни закрывают. Хотя убивает он как раз днём, да жертвы его как на подбор — отощавшие от голода, низкорослые. Если найдёте этого душегуба, вам народ в ноги поклонится! Наши-то, сотрудники милиции, не спят почти, пытаясь найти этого ирода. В общежитие только за полночь появляются и рано утром опять на поиски. Да всё бестолку.

Он выпил, не дожидаясь нас, и поставил стакан так, что тот стукнул о клеёнку.

— Днём, понимаете? — повторил он с горечью, будто сам себе не верил. — Люди в поле, на базаре, на путях. А он средь бела дня. Поначалу и не знали, что люди гибнут, он же приезжих убивает. Оттого и не поймать: никто за ним не бежит, никто не хватился вовремя.

Мои товарищи молчали. Один вертел в руках стакан, другой смотрел в стену, словно там, в побелке, были написаны ответы.

— А жертвы-то кто такие? — спросил я.

— А такие, что никому до них дела нет, — комендант развёл руками. — Голодный, низкорослый, документов при себе нет. Такого и не хватятся: сегодня он в Гулькевичах, завтра под Кореновской. Милиция по нему бумагу пишет, а пока бумага дойдёт… — Он махнул рукой и потянулся за бутылкой. — Вот вы с ним и разбирайтесь. Вы люди приезжие, у вас глаза не замылены.

За окном совсем стемнело. Во дворе кто-то плеснул водой, звякнуло ведро, и снова стало тихо — той настороженной тишиной, когда даже собаки лают неохотно.

— Ложитесь, — сказал комендант, поднимаясь и забирая пустую посуду. — В шесть я вас разбужу. Лошадей с вечера велел заложить, Гулькевичи далеко, к полудню только доедете. — В дверях он обернулся. — И вот что, ребята. Днём он ходит — это вы запомните. Днём не зевайте.

Дверь закрылась. Панцирные сетки скрипнули под нашими телами, и в этом скрипе, в вое ветра за ставнями, в шорохе сушившегося во дворе белья мне всё слышался один и тот же вопрос: как поймать того, кого никто не боится убивать?

Глава 12

Лошади слава Богу нам не понадобились — нам все-таки выделили пару автомобилей с водителями и старшим агентом Светловым, который при знакомстве попросил звать его просто, по имени, Серафимом. Правда имени своего двадцати пятилетний Светлов немного смущался.

В дороге мы почти не разговаривали, так как если открыть рот, то сразу же он забивался пылью — «Руссо-Балт», идущий со скоростью около пятидесяти километров в час, хоть и имел крышу, но из-за отсутствия стекол продувался насквозь. Водителям было легче всех, так как помимо шлема на них были очки Витебской очковой фабрики, которые использовали летчики-авиаторы. Я представил себя пассажиром Антилопы-Гну.

По обе стороны накатанного шляха до самого горизонта раскинулась кубанская степь. Октябрь выдался на редкость мягким, по-летнему щедрым на тепло, и земля еще не остыла под ласковым, чуть выцветшим солнцем. Воздух дрожал от сухого пряного духа полыни, скошенных трав и терпкого запаха зрелой кукурузы. Побуревшие поля чередовались с золотистыми полосами лесопосадок, а над простором, разрезая нагретый воздух, безмолвно кружили степные ястребы. Пыльный шлейф за нашей машиной тянулся на добрую версту, оседая на рыжей придорожной траве.

Вскоре в мареве показались первые хаты с белеными стенами и соломенными стрехами — мы въезжали в поселок Гулькевичи. Не успели наши автомобили сбавить ход на ухабистой окраинной улочке, как из-за низкого плетня с визгом и гиканьем высыпала ватага ребятишек. Чумазые, выгоревшие до белизны на жарком южном солнце и сплошь босоногие, они ничуть не боялись ревущих диковинок. Задрав вихрастые головы, мальчишки наперегонки бежали за автомобилем, взбивая смуглыми пятками пухлую теплую пыль и восторженно размахивая шапками вслед невиданным само-беглым