Читать книгу - "Попаданец. МУР. 1922 год - Вадим Владимирович Чинцов"

перебрали все до самого дна: холщовые отрезы, праздничные рубахи с вышивкой, овчинный полушубок. На свет извлекли жестяную банку из-под ландрина с несколькими медными пятаками и николаевским серебряным рублем — явно скудные семейные сбережения, но ничего криминального. Да, в хате был избыток шмоток, и женских и мужских. Но все они были отстираны и следов крови без специального прибора из будущего обнаружить на них было невозможно.

Я тем временем обследовал иконостас: прощупал рушники, заглянул за киоты, постучал рукояткой нагана по доскам перегородки — пусто. Проверили матрасы, набитые шуршащей кукурузной соломой, прощупали перину на широкой деревянной кровати, заглянули в подпечек и даже сунули шомпол в дымоход — только сажу потревожили.

— В хате чисто, — негромко выдохнул Светлов, вытирая рукавом испачканный в мелу лоб. — Пустышка.

Я повернулся к Башкатовой. Та сидела на лавке, тяжело дыша, но в ее припухших глазах вместо прежней паники вдруг блеснуло злорадное, почти торжествующее облегчение. И тут же ее взгляд — всего на долю секунды, машинально — скользнул через маленькое оконце во двор, в сторону глухой стены сарая из самана.

— Рано радуешься, хозяюшка, — усмехнулся я, поправляя кобуру. — Теперь самое время проветриться. Товарищ Светлов, пойдем проверим, чем Егор кобылку кормит. В сарай!

Сарай стоял на отшибе, у самой плетневой ограды, и пах застоявшимся навозом, кизяком и пересохшим сеном. Мы вошли внутрь, и в полумраке, разбавленном лишь узкими полосами света из щелей в саманной стене, разворошили солому, толстым слоем лежавшую на земляном полу.

Под ней почти сразу обнажилась добротно сколоченная деревянная крышка, присыпанная сверху трухой и мышиным пометом. Светлов приподнял ее и откинул в сторону. Вниз вела неглубокая, метра на два ямина, в которой угадывался темный, плотно забитый узел.

— Ну-ка, посвети, — пробормотал Серафим, спускаясь первым и чиркнув спичкой.

Отсвет пламени заплясал по узлам и кулькам с всевозможной одеждой — женскими сарафанами, теплыми вязаными платками, валенками и даже добротной зимней шубой. Рядом стояли холщовые кубышки с деньгами: и новенькие, только-только вошедшие в оборот червонцы, и потемневшие дореформенные серебряные монеты, а всего — килограммов на три весу. Тут же, свернутые в шелковый платок, лежали женские украшения: перстни с каменьями, нитка крупного жемчуга и тонкие золотые сережки. В тряпки была завернута стопка чужих трудовых книжек.

С мыслью, что все это нужно теперь поднять наверх, мы с Светловым и понятыми принялись выносить узелки и мешочки к свету, аккуратно расстилая их на соломе во дворе.

Тут и настал момент, когда баба не выдержала. Она снова завыла, теперь уже по-настоящему — взахлеб, тонким, протяжным, как по покойнику, голосом:

— Беда-то какая!.. Люди добрые, да что же это творится! По миру нас пустили, все под метелочку вынесли, окаянные!

Ее муж, все это время переминавшийся под присмотром пластуна у плетня, побледнел так, что осунувшееся лицо посерело. Он рванулся было к нам, но конвоир удержал его на месте. Егор мелко затряс головой, задергался весь, глаза его блуждали, и он залепетал сдавленным, сорванным голосом:

— Не наше это, ей-богу, не наше! Подбросили, начальники!.. Клянусь! Я человек маленький, батрак, отродясь таких денег в руках не держал!

— Яму тоже подбросили? — холодно поинтересовался Светлов, не отрывая взгляда от завалившегося мешка с платками.

— А это… с давних пор яма-то… — забормотал Егор, судорожно облизывая пересохшие губы. — Я дом купил, видно прежний хозяин ее вырыл. Я в ней картошку хранил! — Он осекся, сообразив, что говорит не то, и уже тише, почти шепотом, добавил: — Ну, а вещи… Да мало ли кто придет да спрячет. Соседи завсегда могут. У нас хутор вольный, кто ни поедет…

— Кто приедет, тот и спрячет, — задумчиво повторил я, беря в руки шелковый платок с перстнями. — А кобылку твою, значит, тоже соседи на заработки погоняют?

Баба заголосила пуще прежнего, а Башкатов вдруг осекся на полуслове, будто его захлестнуло возжей, и только испуганно хлопал глазами, переступая босыми ногами по затоптанной траве.

Светлов постоял немного, глядя на расстеленные по соломе узлы, потом расправил плечи и с явным удовольствием произнес:

— Ну что ж, дело сделано. Везите этого душегуба с его бабой в Екатеринодар, да ценности не растеряйте — все по описи, под расписку. А я телегу с рыжей кобылкой сам доставлю, улика все-таки, без нее в деле никак. — Он взглянул на заходящее солнце, прикинул что-то в уме и вздохнул: — Правда, добираться нам с ней пару суток, дорога — одно мучение, ну да куда деваться! Не бросать же скотину на произвол судьбы. Мне бы только до темноты до тракта выбраться, а там, глядишь, и обоз попутный подтянется.

Он подошел к кобылке, потрепал ее по теплой шее и привычно, по-хозяйски, проверил упряжь и взялся запрягать.

— Ну, чего встали? — обернулся он к конвою. — Утро вечера мудреней, а дорога — она ждать не будет. С богом!

* * *

В отделении наше возвращение вызвало фурор. Не успели пара автомобилей «Руссо-Балт» остановиться у крыльца, как из распахнутых дверей повалил народ — писари в нарукавниках, дежурный с повязкой, кто-то из молодых агентов, привлеченный шумом. Все сбегались посмотреть.

— Душегуба взяли! — крикнул кто-то вглубь коридора, и это известие понеслось дальше с быстротой, которой позавидовал бы телеграф.

Узлы и кубышки с ценностями выгружали под общий гул. Их раскладывали прямо на широком столе в дежурке, и вокруг тут же собралась плотная стена любопытствующих. Из-за спин и плеч тянулись головы, кто-то присвистнул, глянув на нитку жемчуга, кто-то деловито принялся считать вслух серебро.

— Это все в тайнике? Под соломой? — переспросил писарь, не веря своим глазам. — И как только этого душегуба не смогли выявить раньше!

— А он, вишь, мужичок тихий, — отозвался я, снимая пыльную фуражку. — В хуторе про него ни слова худого не сказали. Волк-одиночка, да и только. Если бы три дня назад те, кто выезжали на труп в Гулькевичи, не поленились и проехались бы дальше по той дороге, на обочине которой труп нашли, нам не пришлось бы сюда переться. Или вы думаете, что в Москве нам больше заняться нечем?

Из кабинета, тяжело ступая, вышел начальник отделения. Он оглядел стол, перевел взгляд на Башкатова, который стоял у стены, вжав голову в плечи, и негромко, но так, что услышали все, произнес:

— Молодцы. Работу сделали быстро, а это дорогого стоит. — Он помолчал и добавил, уже строже: — Оформляйте все как положено, до последней сережки. Чтобы ни одна бумага потом не хлябала.

Я кивнул:

— Ну что, дело-то, кажись, раскрыто? Пора нам возвращаться