Читать книгу - "Былички и бывальщины. Истории о встречах с нечистой силой - Светлана Владимировна Буслаева"

и стал я сомневаться во всех чудесах. Тем и до сих пор живу – больше верю в филинов, чем в нечистую силу.

Бывальщина о мертвом женихе

Одна девушка любила парня. Крепко любила, всей душой. Он умер, и она об нем страдала, сохла, как свеча на ветру. Вот она все думала и думала об ем, все сидела на лавочке под окном, все думала, мечтала, ждала его из темноты. Месяц ярко светит на небе, морозный, святковый, тишина стоит – и подъезжают к ней на карете и говорят:

– Садись, невеста моя, поедем.

Села она в кошевку. Месяц светит, дорога белеет, мертвец едет рядом, тихий, холодный.

– Ты, невеста моя, не боишься меня?

Она отвечает:

– Нет.

Едут дальше, а он опять спрашивает, глухо так, будто из-под земли:

– Ты, невеста моя, не боишься меня?

– Нет, – отвечает невеста.

Заезжают по проулку на кладбище, к самой могиле. Вдруг – ничего не стало: ни кареты, ни дороги, ни коня. Вздрогнула она и тут же умерла, словно сердце оборвалось.

Значит, везде искать стали. Приходят на кладбище – а она у могилки мертвая лежит, белая при месячном свете. На Святки это было, месяц светил, карета подъехала, и показалось ей, что это ее сухарник из могилы за нею приехал.

Бывальщина о жене из могилы

Прежде играл молодец с девицей три года – любились, встречались, клялись друг другу. Да не судьба вышла: выдали ее за другого молодца. В чужую деревню выдали, подальше от прежнего сердца. Жила она с мужем три года – тихо ли, ладно ли, кто знает. Только позже она заболела: ни пить, ни есть не может, и все чахнет. Полежала, помаялась да померла. Похоронили по обычаю, отпели и в землю сырую положили.

Лежала она в земле шесть недель. А после в земле поправилась: силы к ней вернулись, будто сон тяжелый спал. Встала она из могилы ночью, отряхнула землю с савана и пошла к мужу. Пришла, постучала тихо в окошко. Муж выглянул да как увидел ее бледное лицо, в землей пахнущем платке, так и захлопнул ставни. Не пустил.

Пошла она к отцу да матери. Подошла к избе, позвала родным голосом. Отец с матерью узнали ее да испугались. И они в избу не пустили, перекрестились только.

Пришла она к крестной матери, и крестная засов крепче задвинула.

Тут она и опомнилась, вспомнила прежнюю любовь:

– Пойду я к старопрежнему парочке, не пустит ли он.

Пришла к его дому, встала напротив окошка. Он сидел у окна, при лучине что-то писал и почуял, будто холодком повеяло. Поднял глаза, а она к окну тихо подошла. Он работника разбудил и пошел за ней с топором, думал, нечистая сила явилась. Работник как увидел ее, так назад домой кинулся: испугался, что съест.

А она говорит парочке старопрежнему:

– Мой парочка, возьми меня, я тебя не трону.

Он подошел к ней ближе, всмотрелся – лицо то самое, глаза те же, что прежде. Обнял ее. А она ему тихо сказала:

– Ты меня горазно не прижимай, мои косточки належались.

Взял он ее в фатеру [квартиру/жилье], замкнул в сенях на горнице и держал восемь недель, никому не показывал. Кормил ее, поил, одевал, как живую. И стала она румяниться, тепло в нее возвращаться стало. Потом пошли они в церковь, и все на нее смотрят: отец, и мать, и муж прежний, и крестная. Мать говорит вполголоса:

– Это будто моя дочка стоит…

Все переговариваются, шепчутся. Она услыхала. Вышли они из церкви на крыльцо. И тут она матери сказала:

– Я ваша есть. Помните, как я в такую-то ночь к вам ходила, вы меня не пустили. Потом я пошла к старопрежнему парочке. Он меня взял, и кормил, и поил восемь недель, и одевал.

Судили-рядили люди, да и присудили: к старому мужу назад ее не отдали, а повенчали с прежним юношей, с тем, кто ее в ночи не побоялся принять.

Тут моя сказка, тут моя повесть, дайте хлеба поесть. В городе я была, мед пила, а рот кривой, а чашка с дырой, в рот не попало.

Бывальщина о встрече с тремя призраками

Рассказывала моя бабушка. Но это чистая правда, она врать не стала бы. Уж если что говорила, так как на духу. Так что все это точно было, точно. Вот послухайте.

Ходили они девками гулять в соседнюю деревню, что километрах в трех будет. Музыка, гармошка, пляски до упаду. Закончилось гулянье около полуночи. Возвращались сначала по железной дороге, а потом леском да лугом по исхоженной тропе. Ночь стояла лунная (это они все хорошо запомнили), светлая, как в сумерках. Дорога известная, так что идти не страшно. Идут, перешучиваются, смеются, вспоминают, кто как плясал.

Бабка наша в девках-то была заводная, бойкая, привыкла верховодить. Шла как всегда первой – косынка набекрень, шаг уверенный. Подошли они к мосту и стали переходить. Вода под досками тихо журчит, туман над речкой стелется.

Вдруг глядят, а на другой стороне, шагах в десяти – пятнадцати, возле лозняка, трое парней. Высокие такие, статные, плечистые. И одеты по-городскому: все в черных костюмах, при галстуках, в белых рубашках. В наших местах таких отродясь не бывало – ни костюмов таких, ни галстуков. От неожиданности девки-то прямо оцепенели: будто к земле приросли.

Опомнилась наша бабка и говорит вполголоса:

– Ну, девки, все, пропали мы. Трое вон парней стоят.

Хотела бежать назад, да сообразила: назад-то дальше поле, догонят еще, снасильничают. Стоят девки, думают, что же им делать. Приметили, однако ж, что лиц у парней не видно, будто тень на них лежит, а стоят-то рядом, почти как до этого сарая рукой подать. Держатся спокойно, переговариваются, да только ни звука не слышно. И никакого интереса к девкам не проявляют – ни слова, ни движения.

Это потом уж девки сообразили, а ночью-то, за деревней, страшно было, ужас. «Притворяются, – думают, – выжидают». Решилась тогда наша бабка на отчаянный шаг. Перекрестилась и сказала:

– А будь что будет! Двум смертям не бывать… Есть Бог на свете!

И пошла вперед, прямо мимо тех парней. Девки за ней, жмутся, идут плечом к плечу. Страх такой, что кровь стынет, ноги ватные. И тут припомнили они все молитвы, какие знали, и «Отче наш», и «Богородицу», шепчут без остановки.

Прошли мимо. Ни один из тех не шелохнулся, не обернулся. А как отошли шагов на двадцать, так и припустились бежать, что с километр без отдышки