Читать книгу - "Былички и бывальщины. Истории о встречах с нечистой силой - Светлана Владимировна Буслаева"

всполошилась – и бегом домой. В тот же день пошла в церковь. Молебен заказала, свечи поставила, исповедь приняла. И больше муж к ней не приходил.

Вот так. С мертвыми лучше не ходить, даже если они ласково зовут.

Бывальщина о барине из Верхней Тишанки

Эта история случилась со мной и моей матерью. Мне тогда было лет шесть, может восемь, маленький еще. Жили мы в Верхней Тишанке, в нынешнем Таловском районе. Село наше так называется, потому что раньше там жил барин Тишан. У него была мельница, больница, усадьба – два больших здания, которые потом под школу отдали.

Когда барин умер, его похоронили в часовенке возле церкви. Говорили, что гроб повесили на цепях и вход туда был только священникам. Мы, простые люди, не видели, но слухи ходили разные: будто висит он там, не касаясь земли.

Бабушка моя работала сторожем в той школе. Днем там учились дети, а вечером она убирала и на ночь оставалась. Часто с ней собирались женщины – поговорить, посидеть, послушать истории. В здании был чердак и темная комнатка, где хранили ведра и веники.

В тот вечер они, как обычно, посидели, поговорили и решили прилечь ненадолго. Только-только улеглись, еще и не уснули толком – и вдруг услышали шаги. В школе электричества не было, пользовались печками деревянными, а школьники с лампами ходили. Все закрыто, тишина кругом. А шаги – тяжелые, размеренные. С улицы, будто от подвала, и ближе, ближе.

Сначала подумали, кот. Взяли его, чтоб мышей гонял. Но шаги были человеческие. Подходят к двери, наваливаются. Дверь не дергают – просто стоят. И снова – шаги, по коридору. Женщины перепугались. В окно выскочили, и я с ними. Окошко из учительской выходило к подвалу, так что можно было на крышу, а оттуда – на землю. Утром рассказали директору: «Женщина ходила». Так решили – будто женщина в школе ночью была. Директор не поверила. Решили проверить.

Вечером пришли несколько смелых – пять девчонок да ребята постарше. С лампами. Подходит к полуночи – и снова те же шаги. Издали. Потом ближе. Темную дверь хлопнуло. И опять шаги. Все притихли. Комсомольцы, а страшно. Никто не решился дверь открыть. Вдруг кто-то нарочно пугает? Может, крючок неплотно закрыт?

Утром попытались открыть дверь снаружи – ту, где печь топили. А она закрыта на крючок изнутри. И зайти истопникам нельзя. Снова к директору. Снова разговоры.

И тогда стали шептаться: это, мол, хозяин свой дом обходит. Барин Тишан. Его ведь в двадцатые годы раскулачили, все отобрали, школу сделали. Может, не смирился. Слухи долго ходили. Школу больше никто по ночам не сторожил. Только с улицы проверяли: висит ли замок, цел ли.

А шаги те так и остались в памяти да в рассказах.

Бывальщина о том, как покойник жену излечил

Привиделся соседке покойный муж: а она его лет пять как похоронила, уж и могилка травой поросла. А тут такое! Ночью, будто наяву, подошел он к ее постели и не громко, не страшно, а тихо, как бывало когда-то, спрашивает:

– Как ты, жена, теперь без меня живешь?

Стоит – не тень, не дым, а будто живой: глаза знакомые, голос родной, только холодком от него веет. А она тогда и подумала: «Чегой это я буду ему жалиться-то? У него, чай, и без моих забот не сладко. Там, поди, свои порядки, свои тяготы».

– Да ничего вроде, – отвечает, – живу помаленьку. Ноги вот только болеть стали: места им по ночам не найду, кручусь да маюсь.

Он посмотрел на нее пристально, словно прикинул что-то, и тихо сказал:

– Ничего, терпи, пока терпится.

Тут осмелела баба, сердце в груди екнуло, да слово само сорвалось:

– А ты бы подлечил их мне. Может, и жизнь тогда полегчает?

Сказала и будто стыдно стало: просит у мертвого помощи. А он ничего не ответил, только рукой махнул, легко, будто отгоняя что-то, и растаял, словно туман к утру.

Проснулась она. В избе тишина стоит, серый рассвет в окно глядит. И приметила после этого сна, что ногам ее и вправду полегчало: не ломит, не тянет. А через месяц хворь и вовсе прошла, будто и не было ее.

Вот тут и думай откуда чего берется! То ли сон, то ли память, то ли сила какая невидимая. А только живет человек и не все на свете ему ведомо.

Бывальщина о филинах

Жил я тогда в селе и был совсем молодым, годов этак пятнадцати, горячая голова да сердце впечатлительное. Всякое в ту пору доводилось слышать про разную нечисть: и про домовых, и про леших, и про огни на болотах. Тут и не веришь, а все равно поверишь, особенно когда ночь за окном да ветер в трубе воет. А однажды пришлось и самому испытать, что это такое – страх без лица и имени.

Шел я как-то поздним вечером из соседней деревни – километра полтора-два. День уже погас, и когда я спустился в лощину, стало совсем темно. Дорога огибала пригорок, на котором располагалось деревенское кладбище – старое, с покосившимися крестами и редкими березами. Проходил я здесь прежде много раз, так что особо не боялся – шел себе да посвистывал.

И вдруг, когда оказался напротив кладбища, оттуда раздался ужасающий крик. Такой, что кровь в жилах стынет. На что это было похоже, с перепугу тогда и не понял: то ли женский выкрик, протяжный и надломленный, то ли голос из загробного мира, будто кто-то невидимый звал из темноты. Трухнул я страшно, от неожиданности даже присел и съежился, а страх продирал похлеще лютого мороза.

Оглядываюсь, соображаю: назад бежать или вперед? Назад вроде бы стыдно – засмеют в деревне, скажут, мимо кладбища духу не хватило пройти. Да и домой надо. Решил все же вперед идти, хотя шаги будто не мои были. Стал потихоньку продвигаться к селу, оглядываюсь, прислушиваюсь к каждому шороху. А потом не выдержал – так припустился, что только пятки засверкали. Прибежал домой, еле-еле отдышался и рассказал своим, что у кладбища приключилось. Слушали меня внимательно, а потом засмеялись – не зло, по-доброму.

Вот тут и объяснили мне, что на кладбище поселилась пара филинов, – а голоса-то у них зычные, глухие, с хрипотцой, с непривычки оторопь берет. Ночью да в тишине любой крик за потусторонний примешь.

Понял я тогда, что на все можно найти разумное объяснение, если не поддаваться первому страху. С той поры