Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

друзей. И какие у меня были друзья? Заурядные личности вроде Жерамека[87] и Бернье. Арагон меня презирал или ненавидел. Лефевр[88] был все время занят и отдавал предпочтение… Вайяну-Кутюрье[89]. А теперь никого. Раньше меня упорно преследовали несколько евреев: Берль, а еще Б. де Жувенель.

Не путать желаемое и осмысленное одиночество и небрежность, которая оставляет на потом иные дружеские отношения, которые нужно было бы возделывать ценою неимоверных усилий еще и в моем возрасте. Жид? Клодель? Бернанос.

С Мальро я сам искал сближения, часто бывал у него, довольно быстро ему наскучил. С возрастом начинаешь все делать слишком быстро.

Вне литературы я дружбы особенно и не искал.

— В эти дни невозможно работать еще и по причине вторжения русских в Финляндию и чтения «Нигилистической Революции» Германа Раушнинга[90]. Эта книга, равно как и само событие, производят на меня сильное впечатление. Подтверждает мои статьи в «Ла Насьон»[91] об отсутствии идеологии в XX веке. Ср. пророчества Достоевского и Ницше.

Я написал в «Фашистском социализме», что фашизм был выражением европейского декаданса. Это не реставрация. Реставраций не бывает. Собирание и склеивание осколков. Но и это наступит гораздо позже.

А сейчас — великие общественные волнения времен Мария и Суллы или Александра. Великое крушение устоев, культуры. Высылки, погромы. Позже придет Август и зацементирует обломки.

Давайте дойдем до самой сути декаданса. Тогда мы снова обретем почву под ногами. Не будь нашествий, что стало бы с Римской империей? Это был бы какой-нибудь застывший Китай с его вечным полуобновлением, выраженным в тех же застывших формах.

Судьба человеческая прекрасна в любые времена. В сущности, несмотря на мои жалобы и проклятья, я наслаждаюсь нашей старостью, как и самим собой. Слава настоящему.

Я тот, кто знает, старик, который не забыл свою молодость или же превращает ее в почти что откровенную утопию.

— Кто одержит верх в этой войне? Немцы или евреи? Новая Лига Наций будет окончательным триумфом евреев, которые открыто приберут ее к рукам. Только они и могли бы это сделать. Но они такие слабые, такие отвлеченные, такие бестолковые, столь непригодны к политике, столь разобщены, так стыдятся себя самих. Они себя уже израсходовали.

Не думаю, что победят русские. Их победа приведет к раздроблению, как было с готами и вандалами.

Однако движимый своим инстинктом буржуа, своей порочной страстью к всякого рода боязни, я опасаюсь скорой жакерии во Франции, своего рода восстания чужеродной массы.

5 декабря

Получил наконец первый экземпляр «Жиля». И те несколько белых пятен, которые появились благодаря Цензуре, создают своего рода орнамент — причудливый, яркий, чарующий.

Если эта книга нехороша, моя литературная жизнь Не состоялась. Я уверен, что она хороша. Я уверен, что она отвечает двум условиям хорошей книги: создает мир, который живет сам по себе, приводимый в движение своей собственной музыкой.

Я правильно сделал, что выждал время. Больше я ждать не мог. Но мог ли я ждать чего-то большего, погрузившись в еще более решительное и непроницаемое молчание. По примеру настоящих мастеров: Нерваля и Бодлера, Стендаля и Ницше.

Эта книга — памфлет, и в то же время живет своей отдельной жизнью.

Все мое поколение волей-неволей увидит в ней себя.

Книга должна жить полной жизнью своего времени и в то же время отстоять от него как можно дальше.

С этой книгой, плюс «Комедия Шарльруа», плюс «Вопрошание», я могу видеть приближение… Времени… Является ли моя сегодняшняя уверенность обычной эйфорией автора, который держит наконец в своих руках напечатанную книгу? Кто знает?

Спасибо Белукии, моей дорогой и мудрой любовнице, которая, как бы то ни было, помогла мне ее написать. Эта женщина, которую боги уберегли от чтения, знает, в чем сила мужчины и как ее нужно беречь.

6 декабря

Помнится, уже в 1914-м я верил в конец Франции. В Шарльруа я был тотчас убежден в поражении. И победа на Марне застала меня врасплох. Верно и то, что там, где я находился, в Довиле, в госпитале, с легким ранением, я мог без всякой передышки снова окунуться в энтузиазм первых дней августа.

После Марны я никогда не мог снова поверить в поражение. Сегодня я также нисколько не верю в военное поражение, во внезапную катастрофу — но как никогда раньше я предчувствую конец Франции.

Я чувствую, как иссякают ее кровь и ее мысль. Дворянство и буржуазия отслужили свое время, но У народа, который управляет страной с помощью такого количества выпускников Эколь Нормаль и всякого рода выскочек, недостает больше ума, чтобы все обновить. У этих чиновников от науки, рабочих, которые поднялись наверх на волне профсоюзов, будь то Торез или Дорио, ничуть не больше смелости и решительности, чем у нас, буржуа. Они утратили активность, перестали дерзать, рисковать — и так и не научившись думать, они не могут оценить обстановку, родить замысел. Бедняга Даладье[92] весь в этом, он измотан событиями, этот воклюзский бык, ожидающий последнего удара ножом — под взбесившимся от разочарования и презрения взором еврея Манделя Ротшильда[93], великого вербовщика негров и северо-африканцев.

И кое-где русские эмиссары держат про запас другого мнимого быка, Тореза, у которого даже не хватит сил выполнить их кровавые приказы, если удача обернется в их сторону.

Эта готовность всего народа отдаться произволу русских суеверий есть верный признак тотальной дегенерации. Когда у народа больше нет господ, он их ищет за границей.

В то время как другие французы втайне поджидают немцев. Что касается широкой публики, она всецело отдалась англичанам.

Нет больше французов в полном смысле этого слова, которые мыслят и хотят, как французы. Французская жилка полностью разделилась на центральную или английскую часть, крайне правую германскую и крайне левую русскую.

А еще есть те, кто хотел бы, чтобы мир свалился им на голову, то есть облил их потоком нечистот.

Кто теперь верит итальянцам? Они не успеют опомниться, как немцы заберут у них Балканы, стоит только наступить холодам и дороги станут получше.

Затем они набросятся на Бельгию и Голландию, Япония и Америка столкнутся лбами. И тогда русские будут вынуждены поддержать немцев. И две империи сольются в имперском, кнуто-германском большевизме. Стоит Соединенным Штатам в ответ на захват Швеции и Голландии и успехи японцев в Китае вступить в войну, как русские будут бояться уже не побед Германии, а ее поражения. Несмотря на их страх перед войной и боязнь потерять себя в войне, им надо будет идти на Персию и