Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

так ли уж отвратительны парижские бордели, где столько учтивости, доброжелательности, такта, тишины, стыдливости? — когда женщина спросила: «Почему ты берешь меня? Почему меня, а не X (к примеру, Марсель)?», — «Почему ее, а не тебя?», — «Потому что она тебя любит, разве ты не знаешь? Она просто с ума сходит, когда ты выбираешь другую. Один раз она даже плакала. Мы смеемся над ней». По тому, как это было сказано, я понял, что их насмешки были не злобными, скорее, сочувственными.

Однако я так и не вспомнил, кого из них как звали. Потому что я никогда не обращал внимания на имена, ни в борделе, ни вообще, в моей памяти не остается от них ни следа.

Она покинула бордель, и я ее больше не видел. Если только она не была одной из тех, что кочуют из борделя в бордель.

Восхитительный Париж борделей, какую сладкую тайную жизнь я вел среди твоих таинственных огней.

Иной раз я захаживал туда слишком часто, и сквозь пресыщенность проступала горечь. Я входил, потом выходил, так и не выбрав женщины. Это было бестактностью, святотатством, которое они очень хорошо ощущали, чаще всего скромно отмалчиваясь, иной раз бранясь.

Мой маршрут был не очень протяженным. Порой я спрашивал себя с каким-то болезненным любопытством, а не пропускаю ли я иное из этих столь заманчивых логовищ. В 1920–1926 гг. я отдавал предпочтение заведению на улице Прованс, дом № 122, потом там открыли какой-то современный цех. Там было недорого, но все дышало респектабельностью буржуазного отеля, который наверняка там и был до того, как открыли увеселительное заведение.

Примерно в том же духе бордель на улице Паскье, дом № 12.

По улице Ганновер заведения были попроще. Я не столь прилежно посещал бордель на улице Святого Августина. Но где-то в 1930-м я стал там встречаться с исключительно целомудренной девушкой, это длилось два года. Она была из басков, тонкий профиль, восхитительные полные и нежные груди, как отборные виноградины. Она была столь чиста, что не хотела сосать женщин, не хотела чтобы ее сосали, и никто не покушался на эту ее особенность. Со мной она обходилась довольно просто, хотя и изысканно. Полагаю, что, оставшись крестьянкой, она доила бы коров с таким же забавным достоинством и привычной заботливостью.

А потом она вкушала наслаждение с той непосредственной самоотдачей, которая напоминала мне отрешенные глубины моей алжирки, Эммы Бенар (ее мать была испанкой). Однажды она сказала мне голосом столь же чистым, как и ее поведение: «Я хотела бы с тобой встретиться». Это значило, что не в борделе, когда у нее будет выходной. Они все мечтали об этом, те, кого я соблазнил, — встретиться со мной в более романтической обстановке. Они, но не я. Я назначил ей свидание в кафе напротив Галери Лафайет.

Я пришел, но, вдруг испугавшись, стал бродить возле кафе, чтобы посмотреть, в чем она придет. Как я и боялся, в этот день отгула она была ужасно бледна. Она заметила меня, я же сбежал. Когда я вновь с ней увиделся, то наврал с три короба, она вроде не сердилась.

Потом она уехала, я справлялся о ней. Меня уверили, что она вышла замуж в Швейцарии. Такое с ними иногда случается. Та, что о ней рассказывала, не могла скрыть своего восхищения. «Она была так мила, так Добра. Настоящий товарищ. Никому не вредила, ни о ком не злословила… Да-да, у нее была красивая грудь».

О, эти отборные виноградины.

3 декабря

Я бездельничал всю прошлую неделю. Мне хватило АвУх недель напряженной и достаточно регулярной Работы. Я никогда не мог работать более часа-двух в день в Париже и двух-трех за городом. По крайней мере, если говорить о настоящей работе, о писательском труде. Прибавьте к этому час размышлений перед письмом. И два часа чтения, прерываемого раз- < думьями. И так может продолжаться десять-пятнадцать дней. Потом мне нужно два-три дня, чтобы отдохнуть, отвлечься, забыться.

Мне нужно дождаться часа, когда насыщение ленью, мечтами, забавами, чтением начнет вызывать угрызения совести, которые вернут меня к работе.

Как плохо я зачастую (не всегда) использовал свои прошлые часы безделья! Я все время думал о Бальзаке, о его титанических трудах. Не мне одному это, должно быть, вскружило голову. А что от него осталось? Сколько халтурных, плохо выстроенных, бессвязных книг. Есть творчество Бальзака, которое внушает почтение всем, но, быть может, нет в этом творчестве ни одного конкретного произведения, ни одной книги. За исключением разве что «Кузины Бетты». Несколько лет назад этот роман показался мне более завершенным, чем все остальное. Надо бы перечитать. Но боюсь заскучать. «Поиск Абсолюта» мне смертельно наскучил в прошлом году. Все тот же избитый прием несостоявшегося успеха.

Или же романы, рассчитанные на эффект, парижские, на манер раннего Бурже: «Отец Горио», и т. д… Я не все читал.

Серия Рюбампре тоже хороша. И отдельные новеллы.

В сущности, я плохо знаю литературу, так как в основном читал книги по истории да всякую пошлятину.

Что я действительно хорошо знаю? Стендаля, да и то вряд ли.

Очень плохо знаю Золя. Только «Нана». Отличная работа, отменная порнография. Редко удающийся жанр. Тут нужна подлинная наивность. В тюрьме Сад вновь обрел наивность. Может, стал импотентом? Или мастурбировал в процессе сочинительства? Или же, сочиняя, боролся с желанием?

Многие писатели, притом из лучших, никогда не трудились больше, чем я. Но следует знать свою меру Труда и привести в соответствие с нею свои амбиции, свои замыслы.

Откажись я писать, вот тогда я написал бы несколько стоящих страниц.

Начал «Шарлотту» в полной эйфории безделья, безразличия, отрешенности. На беду снова включилось сознание. Стал прикидывать, что уже сделано, что осталось сделать.

Все время думаю о Жуве, когда пишу для театра. И это неизбежно: пишут для какого-нибудь театра, труппы, актера. Жуве презирает все, что он играет, но у него не достанет смелости играть что-нибудь более сильное, чем то, что он играет сейчас.

Я никогда не буду иметь успеха в театре, потому что никогда не сумею внушить доверие труппе. Так же и с критиками, никогда не вызывал их одобрения.

Ну и дела… Я недостаточно систематично вношу беспорядок в свою карьеру.

Уничтожить все вокруг, растянуть мистические пространства.

Я никогда не пробовал надолго покинуть Париж. Но я живу в Париже примерно так же, как жил бы в Венеции, никого не зная. Я живу в Париже ради площади Согласия, Сены, борделей, подруги.

Вот уже много лет у меня нет