Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

них откроется настоящее искусство. Двадцать пятого апреля 1916 года Модоров был зачислен в мастерскую Владимира Егоровича Маковского[405]. Не вполне понятно, чем объяснялся такой выбор. Известно, что Фешин рекомендовал своим казанским ученикам, поступившим в Академию, стремиться к Кардовскому[406]. Возможно, в этом совете сказалось сознание долга перед воспитанниками, так и не освоившими под его руководством технологию создания формы. Как ни подражали они тому же Фешину, покидая Казань, все равно рисовали линиями, оконтуривая предмет, оттушевывая его и срисовывая детали. Такая работа не оживала – оставалась в лучшем случае аккуратным чертежом.

В. Е. Маковский со студентами своей мастерской. 1913. ЦГАКФФД СПб

Когда пути Модорова и его нового мастера пересеклись, Маковский как художник и педагог давно миновал свой зенит. Все еще помнили, что им восхищался Стасов[407], что его ценил Достоевский. Это отношение великих совпало с периодом, когда мастерство художника достигло расцвета, а темы, за которые он брался, находили горячий отклик современников. Источником ореола, окружавшего имя живописца, была репутация семьи Маковских и его личная история успеха. Отец Владимира Егоровича, не отличавшийся знатностью и богатством, в свое время сумел стать в центре интеллектуальной жизни Москвы. В его салоне бывали Пушкин, Гоголь, Глинка, Щепкин; он дружил с Карлом Брюлловым и Василием Тропининым, коллекционировал графику, живопись, сам с увлечением писал картины. Егор Иванович Маковский находился у истоков создания МУЖВЗ, которое окончил его младший сын Владимир и где начал преподавать в 1882 году, заняв место умершего Василия Перова. Учениками Маковского в МУЖВЗ были Абрам Архипов, Василий Бакшеев, Сергей Малютин, Алексей Корин и другие. Наверняка Бакшеев, друживший с Модоровым, рассказывал о Владимире Маковском тех лет. В опубликованных воспоминаниях Бакшеева он предстает внимательным педагогом, чья забота об учениках иногда простиралась за пределы прямых обязанностей[408]. В частности, молодой профессор помогал нуждающимся находить заработок[409]. Маковский подкупал живостью характера, остроумием, но его общительность мало кто принимал за душевность – настолько в нем чувствовались внутренняя суховатость и отстраненность. Во времена МУЖВЗ Маковский требовал от учеников точного рисунка и композиционной завершенности в исполнении картин, ориентировал их на живые темы, наблюденные в действительности. Своим коньком он считал работу на натуре, которая только и может дать художнику настоящее знание жизни. «Очень полезно, – писал Владимир Маковский, – внушить ученику, чтобы он всегда имел при себе альбом и карандаш и при всяком удобном случае на улице, на бульваре, в вагоне, одним словом, где только можно, зачерчивал и заносил с натуры в этот альбом все, что его интересует»[410]. Знакомство с творческим архивом Модорова делает очевидным, что он всю жизнь буквально следовал этому совету – «никогда не расставался с альбомом»[411]. По словам биографа Маковского, «о людях, которые ему позировали, он мог рассказывать целые жизненные истории: он знал их странности, особенности характера, биографии»[412]. Эта черта отмечалась и у Модорова. Только в отличие от учителя, ученик к своим моделям относился с теплотой, считая обязанностью «влюбляться» в них. К сожалению, очень редко умел выявить авторское чувство в живописи. Маковского же интересовал в человеке «анекдот».

Федор Модоров. Портрет старика. Энергия размышления. 1918. Местонахождение неизвестно

Александр Бенуа, свободный от идейной мотивации, определившей характеристику творчества художника Стасовым и Достоевским, прямо обвинял Маковского в цинизме. Объясняя вектор развития передвижников, Бенуа писал: «Обличение 60-х годов перешло сначала в глумление, затем в насмешку, наконец, в жалкое хихиканье и подтрунивание. В живописи типичным представителем этого отношения к жизни было все творчество Владимира Маковского, очень талантливого художника и в то же время истинного декадента направленского и реалистического течения. Вл. Маковский не громил уже негодующими словами, но однообразно хихикал решительно надо всем, на чем останавливалось его холодное, в сущности, бессердечное внимание. Да и насмехался-то он не во имя какой-либо… высшей идеи, но только из горделивого, отталкивающего чувства своего превосходства над другими»[413]. Критик отказывал Маковскому даже в том, что все почитали основой его творчества, – в настоящем знании жизни. Ибо «его пресловутые „обывательские типы“, „прямо выхваченные из действительности“, – это полдюжины вечно одних и тех же натурщиков…»[414]. Характерно, что, когда позднее Бенуа представилась возможность смягчить свои оценки, он сделал это в отношении многих других художников второй половины ХIХ века[415], а мнение о Маковском еще раз подтвердил[416].

В 1893–1894 годах Владимир Маковский принял активное участие в коренной перестройке Императорской Академии, что стало запоздалой реакцией на освобождение европейской живописи от оков академизма. Передвижники во главе с Репиным и Куинджи изгнали всех старых профессоров, за исключением Чистякова, и сами заняли их места, чтобы насаждать реализм. Маковский оставил Москву, возглавив жанровую мастерскую ВХУ. Будучи в Академии одной из самых влиятельных фигур, умудрялся ни в чем себе не отказывать: пользовался всеми выгодами чина, высокооплачиваемой престижной службы и давал волю своему общественному темпераменту. В 1905 году подписал «Заявление от русских художников», требовавшее демократических свобод[417], а его картина «9 января» воспринималась интеллигенцией как пример гражданственности. Наиболее проницательных студентов это не обманывало: «Типичный русский интеллигент с либеральными веяниями. И Белинский, и Герцен, и Чернышевский, и Некрасов – все передумано, все перечувствовано. В молодости даже и в опасные кружки похаживал, где вечерами были и песни, и идеи, и чай с колбасой. В старости поуспокоился, и удобному креслу не грозило быть покинутым из-за „идей“»[418]. На Академию и ТПХВ Маковский смотрел как на бастионы крепости реализма, которые необходимо защищать от грозящих им опасностей «слева». В 1908 году он жаловался И. Е. Цветковуo: «В нашей Академии дела идут быстрым темпом к ее разложению. Кажется, скоро будут призваны г-да декаденты в лице разных Сомовых, Бенуа и т. д. для переформирования и устройства новой школы на правах полной свободы и упразднения всякой школы!.. При такой постановке вопроса нам, профессорам, конечно, остается одно: уйти в отставку. Что касается меня, то я этим даже не особенно огорчен, мне это пора сделать! Устал я, да и все это фиглярство в искусстве и школе надоело!»[419] Тон письма – чистое кокетство. Маковский был не из тех, кто уступает, и тем более без борьбы. Он непримиримо критиковал художников, объединившихся вокруг журнала «Мир искусства». Для Маковского даже Врубель был уже «слишком». «Вспоминаю, – рассказывал Исаак Бродский, – как однажды… на выставке Союза русских художников я стоял перед картиной Врубеля, на которой был изображен в коляске его ребенок. Ко мне подошел художник Владимир Маковский и спросил, нравится ли мне Врубель. Я отвечал, что „да“; в ответ на это он