Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

замялся Володя, а потом решительно соврал: – …В доме отдыха, в Цхалтубо… Меня кинооператор снимал. Он купил аппарат «Практика» и снимал меня, чтоб аппарат проверить… Мать очень беспокоилась, как я лето провожу…

Оператор снял меня, когда я стойку делал на руках на его тележке… А когда я карточку у него брал, то получилось, будто я эту тележку над головой поднял, как штангу, честное слово… Ну, я купил конверт, а на карточке написал: «Мама, твой сын встал на ноги». А потом разозлился и написал правду: «Мама, твой сын встал на руки».

– Очень ты правдивый, – сказал Шурыгин, дядя Ольги.

– Нет… Я не очень правдивый… Но сейчас правдивый.

– Димитрий!.. – позвала Шурыгина жена его Люся.

И Шурыгин вышел из комнаты.

В окно светила июльская луна, такая ясная и контрастно проявленная, что если присмотреться, то можно разглядеть, как по ней ползает луноход. Нервы, нервы. Очень нервный двадцатый век, последняя его четверть.

Вернулся Шурыгин и сказал:

– Жена мне велела на тебя не давить, а велела дать тебе таблетку… Давай глотай.

– Не надо… – сказал Володя.

И успокоился. Почти.

– Потом съемку закончили и объявили воскресник… чтоб устроить вечер отдыха. Встреча с артистами этой картины и композитором. Фильм покажут, буфетик, бутерброды с сырокопченой колбасой, танцы и пение… Солдаты обещали прийти…

– Какие солдаты?

– Или суворовцы… Не знаю… Их тоже снимали… Это ж не всесоюзный субботник или там воскресник… Это просто школу убрать, верно? А киногруппа деньги перерасходовала, объявление повесили: воскресник… А потом воскресник отменили… Народ объявление читает и расходится… Мне смешно… Не о том я все говорю… не о том… – сказал Володя и замолчал.

– Ну, не говори… спи, – сказал Шурыгин. – Утром потолкуем.

Повернулся, поскрипел диваном и задышал.

Все не то, и все не о том. А как расскажешь?

Володя лежал на раскладушке и глядел в потолок, на котором печатались мимо летящие фары… Мимо, все мимо, а как расскажешь?

Разве расскажешь, как он вышел из-за угла и видит – опять она во дворе стоит, Ольга ее звали, он потом узнал. Все разошлись со школьного двора («Кто перенес воскресник? – спрашивают. – Почему?..»). А все же разошлись, а она не уходит.

– Ты чего здесь стоишь?.. Уходи… Видишь, отменили воскресник? – сказал Володя.

– А кто отменил? – спросила она.

– Не знаю, – сказал Володя.

А ведь это он, Володя, воскресник отменил. Только сказать не посмел. Все вышло удивительно глупо. В общем, дурь одна, и ничего более. Когда Володя с остальными халтурщиками в гастроном шли мимо школы, Володя взял да и написал фломастером поперек объявления: «Воскресник переносится на понедельник». А как раз завтра, в понедельник, вся киногруппа выкатывается насовсем из школы. Насовсем, навеки, навсегда… Как об этом расскажешь?

– Нельзя отменять, – сказала Ольга. – Сегодня вечер отдыха, а полы грязные.

…Сначала он просто смотрел ей вслед, как она шла по школьному двору – складненькая, – и подумал вдруг: «Жаль, что не учится в нашей школе…» Сидела бы за соседним столом и чуть впереди, а он бы смотрел ей в щеку, а она бы чувствовала это и стеснялась… Почему он это представил? Неизвестно. Дурь одна, и ничего более…

…Потом он орал на нее, и довольно визгливо, когда она пришла от дворничихи с ведром и тряпкой и он понял, что эта дура собирается действительно мыть полы в школе. Одна.

– Да ты знаешь, сколько метров квадратных в коридорах? А зал? Хочешь, подсчитаю в среднем, хочешь? В среднем! Хочешь?! Дура, брось ведро! Какого черта ты должна отдуваться за всех, за чью-то глупость?!

Но он-то знал, что это была его глупость. А как расскажешь? Володе никогда не удавалось сказать главного слова, все вокруг да около…

– Уходи! Не дам я тебе полы мыть, отдай ведро!

Но она только обогнула его, как телеграфный столб, и пошла по коридору четвертого этажа прямо к залу. «Жаль, что она не из нашей школы…»

– Ну зачем ты это делаешь, зачем?

– Полы ведь грязные, – сказала она.

Полная дура! Даже не дура, а ослица какая-то.

Володя спустился вниз, и сторожиха спросила его:

– Ведро брать будешь?

Потом они молча, не обращая внимания друг на друга, мыли пол в бесконечном зале, в двух бесконечных его концах, и Володя понял, что клеши его вельветовые уже никогда не будут иметь первозданного вида, потому что их пришлось подкатать. А снять их Володя стеснялся: плавки стандартные, с медной бляхой и ноги худые и белые, как вареная петрушка. А ему хотелось, чтоб ноги были волосатые и кривые от верховой езды и на них перекатывались бугры мышц, а не стоять в вельветовых клешах посреди лужи.

– Ты обжимай воду-то… обжимай тряпкой, – сказала она. – Иначе не соберешь…

Он не заметил, как она подошла, потому что в это время как раз думал про свои ноги. И еще он думал, почему она окает; может быть, она родом с Волги?

– Из Владимира, – сказала она.

Она тихая и ужасно упрямая. «Ты упрямая, но и я упрямый. Ладно, разберемся». И Володя бежит за ней, отнимает ведро с грязной водой и приносит чистую воду ей и себе.

…Потом они работают, работают, работают, и у них делается все лучше на душе и весело совсем; работают, работают, работают, только эта дура не понимает, что фактически они проводят замечательный день и что у него сроду не было такой подружки.

– А чего ты в Москву приехала? Поступать куда-нибудь?

Нет. Она выпускница владимирского ПТУ. И поступила там на завод «Точмаш». Аккурат месяц назад. А в Москве у нее дядя и тетя, у них двухкомнатная квартира, а их Катька сейчас в пионерлагере. Прямо в их доме кинотеатр под названием «Факел». Удобно. А из окна видны огромные градирни – бочки такие в десять этажей, испарители, «зимой я приезжала – от них пар идет до неба».

– Знаю… Я сам там живу, – сказал Володя, – на другой стороне шоссе.

И это сроднило их до удивления.

А приехала она в Москву в университет, на кафедру бионики, чтобы там рассмотрели ее работу, которую она сделала в научном кружке.

– Бионика?

– Ага… Это наука такая… Она использует в механизмах принципы живой природы…

Это она ему рассказывала. Ему! Сыну ветеринара!

– Слушай, кто тебя там ждет? На кафедре бионики… Не лги!

Так и сказал – «не лги». Не «кончай трепаться», не «будет заливать», а так и сказал – «не лги». Потому что хотел дальше сказать: «Ложь – религия рабов и хозяев. Правда – бог свободного человека», – чтобы было смешно, но забыл, как там дальше у Горького, и вышло глупо, и это опять отдалило их друг от друга. Хотя, конечно, если говорить правду, их отдалила бионика. Чересчур все прогрессивно у нее получилось, у этой