Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

Он держался руками за крышу кабины, отставив задницу, которая у него, видимо, болела, и, задрав голову, сощурившись, видимо от света, смотрел туда, где над кирпичными домами нашего двора-колодца легко бежали спокойные облака.

Моложавый мужчина окликнул его и, не получив ответа, подтянув брючину, чтобы не вытягивалась материя на коленях, поставил на колесо новый ботинок и взялся руками за борт.

Тогда шофер придвинулся и одной рукой легко снял чужую ногу со своего колеса.

Моложавый мужчина поскользнулся и чуть не ударился носом о борт.

Он побелел и отчетливо так спросил:

– Ч-то?..

– А вот то, – сказал шофер и спросил мальчика: – Где твой папа работает, знаешь?

Мальчик, продолжая смотреть на облака, кивнул.

– Слушай, деятель, – сказал шофер папе, – у меня десять свидетелей… Ясно?

Моложавый папа посмотрел на нас, и ему стало ясно.

– …Подтвердят, за что ты его бил… – сказал шофер. – Пострадаешь…

Папа посмотрел на моложавую маму, которая глядела в окно, приоткрыв рот, и она еле заметно кивнула. Мы все видели этот кивок. Папа повернулся и ушел в парадное.

Слышно было, как гулко скрипели на лестнице его новые ботинки.

Потом мы грузили ящики, и мальчик тоже. Возились вокруг мотора с промасленной ветошью, и мальчик тоже. Он был совсем счастливый. Потом шофер с грохотом опустил капот и взял у самого младшего картонный барельеф и, приладив его к кабине на противосолнечный целлулоидный козырек, пообещал самому младшему привезти завтра кусок черного коленкора, чтобы заклеить на папке белый след бетховенского профиля.

– Он ничего не слышал!.. – в восторге сказал самый младший, глядя на львиный силуэт в кабине.

– Это как сказать… – ответил шофер и сказал мальчику в берете: – Полезай в кабину… Ты сидеть можешь?

Мальчик кивнул, открыл дверцу и уселся в кабине на корявое промасленное, с выпирающими пружинами сиденье.

Мы сыпанули через борт и расположились среди ящиков. «Тара» – они назывались.

Заревел мотор, и грузовик тронулся. Поплыли кирпичные дома, а облака остановились.

Потом мотор стал беззвучным – это значит под гору к переулку, без газа. Из окна второго этажа смотрели моложавые папа и мама. Шофер выплюнул изжеванный окурок и спросил:

– Что же ты не в своей машине-то?..

– А что там? – ответил мальчик. – Одни диваны.

Грузовик тихо катил со двора к переулку. Хлопнули борта на выбоине, и им ответили ящики. Потом грузовик дал газ, и мы с ревом помчались по булыжному переулку.

Через несколько лет моложавые папа и мама переезжали в новую квартиру. Им нужна была бо’льшая площадь, потому что они переезжали только вдвоем. Так как мальчик уже год как ушел от них и работал шофером в автобазе и, как рассказывал наш знакомый шофер, имел уже два прокола. Долгое время я думал, что два прокола – это что-то вроде двух орденов.

Поэтому моложавым папе и маме нужна была бо’льшая квартира, где бы помещалось больше гостей, которым нужно было заменить одного мальчика, и где бы легче было разместить свою хорошую жизнь и свою тоску. Моложавый папа потом был в довольно больших чинах, а потом его сняли и уволили на пенсию. И мальчик давно уже не мальчик, и шофер стал лысым, и была большая война, и у мальчика дома в коробке два ордена, а у шофера – три, и он потом был начальником автоколонны, и про него написали стихи, не очень плохие и, может быть, даже хорошие, называются «МАЗ – про одного начальника автоколонны».

Но зато у моложавых папы и мамы есть много подписных, совсем новеньких собраний сочинений старых авторов и много хрусталя, который стоит где только можно, на всех выступах мебели большой квартиры. И когда по улице пролетают грузовики, то никому не нужный хрусталь отзывается тихим звоном…

Другая сторона шоссе

Луна за окном была светлая, а шурыгинская квартира темная. Шурыгин уставился на Володю со своего дивана и спросил:

– Что дальше делать будешь?

– Не знаю… – ответил отрок Владимир. – Рабочую профессию, что ли, приобрести?

– Ну… – сказал Шурыгин. – Рабочий – это не профессия. Это образ жизни. А ты слабак…

Тут Володя заплакал, конечно, незаметно от Шурыгина, потому что он не профессию искал, а человечность. Только как про это расскажешь, когда слова катятся по одной дорожке, а поступки по другой? И еще потому, что вспомнил, как отец с мамой ругались перед ее командировкой и как ему от этого страшно было. Он их, конечно, не боялся, когда они вдвоем на него наскакивали; он их боялся, когда они друг с другом ругались.

И еще вспомнил, как он к отцу приплелся после маминого отъезда. Просидел в ветеринарной поликлинике без толку, все ждал, может, отец выйдет.

Старушка пришла со свертком, а в свертке голубь, три дня не ест. Доктор пощупал зоб и говорит: «Он у вас где-то наелся». – «Значит, не голодный?» – спрашивает старушка. «Не голодный». – «Спасибо, доктор, можно идти?» – «Конечно». И еще огромная баба пришла – спиртным от нее на всю приемную, котеночка притащила, которого собака покусала. Унесли его на анализы, а обратно не вернули, собака бешеная оказалась. Баба в рев: котеночка жалко. Ей говорят: «Вас котенок кусал?» А она: «Да со мной – черт с ним, котеночка жалко…» А отец так и не вышел. Занят, наверное, был или же отмахнулся, не понять. И тогда Володя подумал: может быть, у них человечность распространяется только на птичек? Такие дела!

А этот Шурыгин смотрел на Володю и ждал упорно, когда тот начнет рассказывать, как и что, а Володя не мог начать. Элементарно, в общем, а как расскажешь?

– А ну, давай с самого начала, – сказал Шурыгин.

– С момента рождения? – спросил Володя.

– Нет… Как ты в помещение школы попал?

Поскольку по летнему времени школа пустовала, то ее заняла киногруппа, которая снимала эпизоды из школьной жизни в условиях, приближенных к действительности. Народу вокруг собиралось – куча; помрежи, ассистенты и другие приближенные лейб-гвардейцы выхватывали из толпы разных типов, пригодных для массовки. Выхватят, отснимут, а потом еще и заплатят – распишитесь в ведомости. Красота!

– И меня схватили… Один козерог так и сказал: «Давайте сюда этого типа…» Сняли. Монету дали. Мне понравилось. Художественно снимают да еще денег дают – кому не понравится?

– Мне, – сказал Шурыгин. – Люся, а тебе?

– Не-а… – сказала его жена из соседней комнаты. – Я смотреть люблю.

– Не суть важно, – сказал Шурыгин Володе. – Докладывай дальше.

– Потом тележку операторскую таскал с халтурщиками, нас на месяц наняли… А за углом – гастроном… Потаскаешь весь день, зайдешь. Кому не понравится?

Шурыгин на этот раз промолчал, а отрок Владимир продолжал доклад:

– Я фотокарточку матери собрался послать. Она… –