Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

соседнем корпусе и, наверно, видела из окна, как я торчу у телефонной будки. Вообще, мне кажется, что меня понемножку берут в окружение и кольцо сжимается. Я слышала обрывок разговора мамы и Ефросиньи. «Что-то с ней творится», – сказала мама, и они заговорили о погоде, когда я вошла в комнату. Из чего следует, что разговор касался меня.

– Пуху-то, пуху в этом году, – говорит Ефросинья, ловит пушинку и садится на скамью возле меня. – Когда тополиный пух летит, кажется, что сама летаешь.

Потом она прислушивается.

– Электричка пошла, – говорит она. – Галя, тебе домой не пора?

– Ефросинья Михайловна, – говорю я. – Когда моя мама у вас была вожатой… она красивая была?

– Не хуже тебя… – отвечает Ефросинья. – Вообще, ее класс был трудный. Володя Медведев особенно зарывался… Он влюбился в Зою Надеждину… Зоя тогда была совсем другая.

Потом мы молчим, а потом я спрашиваю:

– Ефросинья Михайловна… А зачем вообще нужна любовь?

Она секунду молчит, потом отвечает:

– Если поверишь, что нужен одному, – поверишь, что нужен всем.

– Ефросинья Михайловна, почему это так?.. – спрашиваю я. – Человек кричит, а его не слышно?

На это она ничего не отвечает.

– Ефросинья Михайловна… – говорю я. – Представьте себе – один человек полюбил другого… Глубоко и страстно… А второй уехал на год в далекий город… А у первого был секрет – он часы переставил вперед на два часа… чтобы жить в одном времени со вторым…

Я начинаю задыхаться, как будто нырнула глубоко и никак не могу выплыть наверх.

– …И вдруг первый узнает… что тот, второй… хочет жениться на ком-то… Как должен поступить первый?

Ефросинья думает, потом отвечает недовольно:

– Первый, второй, третий… Как на параде. А кто этот второй?.. Ладно, не спрашиваю… Рецептов тут нет… Дело решают взгляды на жизнь… Взгляды на жизнь этого, первого.

– Взгляды! – говорю я. – Любят не за взгляды!

– Ты знаешь… в конечном счете любят все-таки за взгляды. Взгляды – это не только речи, которые ты произносишь. Этому можно научиться. Взгляды – это вся ты, вся твоя повадка, способ общения с людьми… жадный ты или готов поделиться, терпимый ты или фанатик с белыми глазами. Чего ты больше боишься – что тебе будет плохо или твоему другу?..

Сидим на скамеечке, пух летит. А мы сидим и думаем.

– Ему не может быть хорошо, – говорю я упрямо, – если мне плохо.

– Ты уверена в этом?

– Уверена…

– Хорошо… – устало говорит она. – Тогда скажи ему об этом.

– Скажу…

Ефросинья Михайловна тяжело поднимается со скамьи, опираясь руками о колени, и идет прочь. А я кидаюсь к телефонной будке.

– Справочная… Рейс сто семнадцать из Омска…

Но тут во двор входит компания ребят, и среди них Генка и Задорожный.

– Дурачок ты, понял? – говорит Генка Задорожному. – С женщинами надо решительно… Хочешь покажу?

– Почему это ты… лучше уж я… – отвечает Задорожный.

Я выхожу из будки. Компания хохочет.

– Галка… – говорит Задорожный. – Мне всегда хотелось тебя поцеловать.

– Отстань, – говорю я.

– Я хочу тебя поцеловать.

– Я вот тебя сейчас по морде тресну.

– Наплевать, – говорит Задорожный.

Он подходит ко мне, я даю ему оплеуху.

– Правда треснула, – удивляется он.

Компания хохочет.

– Ни одного поцелуя без любви… – язвительно говорит Генка.

– Между прочим, да, – отвечаю я.

– Тихо… Идет кто-то…

И вся компания исчезает.

А я сажусь на скамейку. Не приехал. Вот так. Или еще хуже – приехал, а к нам не зашел. Не пришел. Отправился прямо к своей замечательной Зое Николаевне… А ведь, в сущности, она ведьма, отрицательный персонаж… Ах, Медведев, Медведев, сказочник… В сущности, я вас тоже выдумала… Не пришел… «Шоколадка, не торопись!»

– Генка! – кричу я в темноту.

– Чего тебе? – отвечает Генка, выходя из темноты.

– Поди сюда.

– Зачем?

– Поцелуй меня.

– Что?..

Он поцеловал меня. Я его оттолкнула.

– Противно, – говорю я. – Хочешь я буду теперь с тобой дружить?

– Почему ты решила со мной дружить? Тебе же противно…

– Потому что ты хуже всех… Хватит сказочек. Да здравствует реальная жизнь… Генка, что там горит?

– Горит?.. Это ребята тополиный пух подожгли.

Слышен топот, милицейский свисток. И вдруг я что-то начинаю понимать.

– Гена… – говорю я, и что-то во мне начинает обрываться, ниточка за ниточкой, как будто я вишу над пропастью, а ниточки все рвутся одна за другой, одна за другой. – Гена… – говорю я, – который час на твоих?

– Десять, – говорит Генка. – Еще рано…

– Не ври… – говорю я. – Двенадцать…

– Да смотри ты.

И мы сверяем часы.

– У тебя на два часа вперед, – говорит он. – Во, врут часики!

– Нет… – говорю я. – Не врут… Просто они идут по омскому времени… Я забыла… Я забыла их переставить… Я все забыла… Уходи…

– Но-но… – говорит он.

– А ну брысь отсюда… – говорю я и иду на него.

– Вот ненормальная… – отступает он. – Ну, псих, честное слово.

Он поворачивается и идет прочь. Потом исчезает в темноте… Что же я наделала? И тут во двор входит Медведев. А я? Я прячусь в телефонную будку. Все потеряно. Я целовалась первый раз, и мне было противно, потому что я поторопилась, и теперь все ужасно…

Медведев вглядывается в темноту.

– Шоколадка… поди сюда, – говорит он громко.

Тишина. Ну такая тишина, что прямо тише не может быть.

– Шоколадка… – говорит он, и голос его печальный. – Сестричка моя названая… Ты обманула первый раз в жизни…

Тишина.

Потом он закуривает и уходит со двора.

А у меня в голове дурацкая частушка звенит: «Ты не гнися, не ломайся, зелененькая тросточка… Дольше, милый, не женися… Жди меня, подросточка…»

«Ты не гнися, не ломайся, зеленая тросточка…»

Я заплакала. Я опустилась на корточки в ночной телефонной будке и плакала так, как будто я плачу последний раз в жизни.

Это было весной. Теперь зима, и перед моим днем рождения приезжает Медведев.

Вот звонок в дверь. Вот мама идет открывать. Вот он входит. Я сижу на кухне тихо как мышь и не иду встречать. Вот они входят в комнату, и у них начинается разговор про жизнь. Мама, конечно, спрашивает его, женился ли он. Он отвечает, что нет, не женился, и начинает долго рассказывать, почему он не женился и почему у него с Зоей не получилось ничего, и говорит всякие житейские вещи, которые, конечно, правильные, но вовсе не относятся к делу. И потому, хотя все, что он говорит, чистая правда, это все вранье. Но потом он наконец добирается до сути. Он говорит:

– Вы знаете, Вера Николаевна… все, что я говорю, – это, конечно, правда, но не в этом дело, и потому это все вранье…

– А в чем дело? – спрашивает мама.

– А в том, что я вдруг стал до нелепости умный и догадался, что все это вовсе не нужно… А знаете почему?

– Почему?

– Я тогда приехал весной, и у нас с Зоей все