Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

Генка сам Соловьеву предал, а между прочим, цветы ей в дверную ручку просовывал в ихней квартире, а потом по телефону мяукал таинственно… Тут они с Генкой чуть не подрались.

– А потом его выгнали из класса? Этого товарища, да? – спросил Медведев.

– Ага…

– «Товарищ» – это лучшее слово, которое придумали… Спасибо, товарищ…

– Да ладно вам…

Они приоткрыли дверь класса, и тут я их увидела обоих, и мне прямо даже нехорошо стало, или сердце заболело, или голова, даже не помню. А Ефросинья вдруг как раз встает и говорит:

– Так вот, дорогие мои… Я уйду из школы, если Соловьеву переведут в другой класс или еще что-нибудь с ней сделают…

Тут наступает резкий шум и тишина.

– Потому что она одна из тех учениц, ради которых я до сих пор работаю в школе и не ухожу на пенсию.

Вот это да! Мы же с ней всю дорогу ругаемся.

– Не понимаю… – говорит Зоя Николаевна, «справедливая девочка с четвертой парты». – Ефросинья Михайловна, вы же с Соловьевой ссоритесь все время… Вся школа это знает.

– Да, – говорит Ефросинья. – Ссорюсь… Потому что она моя любимая ученица.

Вот это да! От Ефросиньи всегда не поймешь, чего ожидать. А между прочим, в сущности, она тоже моя любимая учительница. Так что мы квиты, но только ссориться я с ней буду во что бы то ни стало… Я запуталась, но, в общем, понятно, что я имею в виду.

– Я считаю, что надо поздравить Соловьеву с днем рождения, – говорит Ефросинья, – и на этом закончить дело… Вы не знали, что ей сегодня исполняется тринадцать лет… Соловьева, не реви… Задорожный и Медведев, закройте дверь!..

– Ну все… – сказал Задорожный Медведеву. – Против заслуженной Ефросиньи не попрешь… Лопнула вся их затея…

А потом двери нашего класса распахиваются, и все вываливают в коридор, и в классе остаются только «справедливая девочка с четвертой парты», заслуженная Ефросинья и я – сижу себе за партой, посиживаю. Мне уже все равно. Почти.

Потом входит Медведев.

– Володя? – притворно удивляется Зоя Николаевна.

– Здравствуй, Зоя, – притворно отвечает Медведев.

– Вот, явился наконец, пропащая душа, – притворно говорит Ефросинья.

– Здравствуйте, Ефросинья Михайловна, – притворно говорит Медведев.

– Минуточку, – притворно говорит Зоя Николаевна.

Все делают вид, будто ничего не происходит, но, хотя говорят вполголоса, мне прекрасно слышно. И тут я слышу разговор, который не каждый день услышишь. Потому что «справедливая девочка» говорит Ефросинье, что было непедагогично с ее стороны заступаться за Соловьеву, то есть за меня, при всех и тем самым против нее, то есть против педагога. На что Ефросинья возразила ей, что непедагогично было в классе говорить о переводе Соловьевой, то есть меня, в другой класс, так как это дело педсовета, что непедагогично было сравнивать класс с футбольной командой, потому что педагогика не спорт, что непедагогично было хвалить за подлость подружек Соловьевой только потому, что их больше, а Соловьева, то есть я, одна. И тут все оглядываются на меня и начинают говорить еще тише. Но в классе хорошая акустика.

И вдруг я все понимаю. Каждый из них хочет поговорить со мной наедине, и потому никто не уходит. Мне становится не по себе, но я не уйду ни за что. Пусть выпутываются как хотят. Сегодня мой день. Праздник не получился, но это мой день.

– Ничего не понимаю! – говорит «справедливая девочка». – Да что Соловьева, особенная какая-нибудь? Исключение, что ли?

– Да, исключение, – говорит Ефросинья. – Как все дети… В школе только правила поведения одинаковые для всех… Но каждый ученик – исключение… Понимаете? Каждый ученик!.. Если вы этого не понимаете, вы не педагог…

И Ефросинья идет прочь. Один человек выбыл из футбольной команды. Единственный, с кем мне хотелось бы теперь остаться. Я слышу, как она говорит Медведеву: «Зайди ко мне потом», и потом по коридору каблуками топ-топ – как в песенке… «Справедливая девочка» подходит к Медведеву. Я сижу тихо, как мышь.

И тут она спрашивает его, зачем он пришел сюда, ведь они же сговорились встретиться у автоматной будки, а на это он почему-то отвечает, что она хорошая спортсменка, а Галка, то есть я, хороший человек и потому не боится быть самой собой, и что Ефросинья это любит, а «ты не любишь», и что поэтому «Ефросинья педагог, а ты пока еще нет»…

– Оставь… – устало говорит Зоя Николаевна. – Я сама этого не хотела, так вышло… Это педагогика. Ты в ней ничего не смыслишь.

– Ты действительно не хотела?

– Да.

И вдруг Медведев окликает меня. Я вздрагиваю.

– Галка!.. – громко говорит он.

Притворяться бесполезно. Я поднимаю голову и гляжу на них.

– Галка… Зоя Николаевна говорит, что она не хотела всего этого…

– Спасибо… – говорю я, глядя на него в упор.

Он тоже глядит на меня в упор.

– Знаешь, я, пожалуй, пойду, – говорит он Зое Николаевне.

– Куда? – спрашивает она.

– По своим делам.

– Я тоже ухожу, – говорит она.

Но раньше их выбегаю из класса я.

А последний раз было так. Вдруг приходит телеграмма, что он приезжает, а на дворе весна. У меня сердце упало. Мама, конечно, подумала, что он приедет на новоселье – мы получили квартиру в новом доме. Но я сразу поняла: причина не в этом. «Справедливая девочка с четвертой парты» – вот причина. Весна. Неужели он не видит, какая она, эта Зоя, «справедливая девочка»? Я иногда даже думала, что это недоразумение. Знаете, как в оперетте героиня думает, что герой любит другую, а все зрители знают, что героиня дура и так далее. Но врать не стоит. Никакого недоразумения тут нет, просто он слепец, и там, где была «девочка с четвертой парты», давно уже никакой справедливости нет, и никакого дома у них не может быть, потому что в ней что-то когда-то взорвалось и теперь она пустая и деревянная. Она ушла из нашей школы, Ефросинья оказалась права, педагога из нее не вышло, и что она делает сейчас, я не знаю, но что-то делает, и я не верю, что она делает хорошее. А он верит.

И вот я стою во дворе дома новостройки, а во дворе скамейка, а во дворе будка телефона-автомата, а во дворе силуэты тополей и синий свет луны.

– Это справочная? – говорю я в трубку. – Скажите… рейс сто семнадцать… Да, из Омска… Давно прилетел? А как давно?.. Это точно, что прилетел? Послушайте…

Но справочная кладет трубку, раз-два – и нет разговора. И все становится ясно как белый день, хотя на дворе темная ночь. Самолет прилетел вовремя, а Медведев не явился, и я жду его уже второй час. Вот так. Все как в страшном сне.

И тут, как во сне, во двор входит Ефросинья. Но это, конечно, не сон, просто она теперь живет в