Читать книгу - "Дипломат. Игры компромиссов - 4 - Владимир Неровитов"

— Что вы хотите сказать? — не выдержал чиновник.

— Я хочу сказать, что для военно-технической разведки смысл от этого угона не самый большой, — продолжал Стрелец. — А вот тот факт, что он произошел вскоре после триумфального визита Леонида Ильича в Федеративную Республику, наводит на определенные размышления.

— И на какие же размышления он вас наводит, позвольте спросить, товарищ советник? — язвительно усмехнулся Шмаков.

— Да вот думаю, кому это выгодно… И для чего…

Шмаков на секунду перестал дышать. Формула «кому выгодно» не предвещала ничего хорошего. Он и сам любил применять ее в ходе своих зубодробительных проверок. Но сейчас, приложив ее к случившемуся, почувствовал, как внутри похолодело.

Молчавший до этого Кузнецов резко повернулся к советнику.

— Так ты говоришь — это диверсия? — спросил резидент.

— Я этого не сказал, слишком мало информации. Но в подобное стечение обстоятельств я верить не склонен, — ответил Стрелец.

— И ноги растут… — резидент не договорил, но Стрелец понял его с полуслова.

— Да, Игорь, Я думаю, что видавший виды Су-7БМ с техником за штурвалом — это исключительный медийный таран, — убедительно произнес советник. — Представляю завтрашние заголовки: «Советский летчик угнал самолет на Запад», «Из СССР бежит военная элита», «Кто стоит за угоном советского истребителя?», «Советские люди готовы на все ради свободы». Такими они будут везде: от Бонна до Вашингтона. И это тогда, когда Брежнев пакует чемоданы в США, а Брандт разворачивает новую восточную политику. А потом найдется горячая голова, которая спросит: «А если бы на борту была бомба?»

— Лейтенант Осокина, а где этот самолет сейчас? И где угонщик? — Кузнецов строго посмотрел на подчиненную.

— Самолет разбился, а техник катапультировался…

Стрелец повернулся к Шмакову.

— Как думаете, Геннадий Иванович, только откровенно, кому в Москве этот угон покажется лучшим подарком судьбы? Кто у нас громче всех кричал, что заигрывание с капиталистами — это путь к предательству идеалов коммунизма и разложению армии? Кто отправлял вашу комиссию в Бонн, чтобы найти здесь «рассадник ревизионизма» и сорвать процесс разрядки?

Шмаков молчал. Вся эта история навалилась на его плечи с такой силой, что захотелось опереться о чашу фонтана. Старый номенклатурщик видел в своей жизни многое, но чтобы играть самолетом, в буквальном смысле выкидывая его противнику, — такого он себе представить не то чтобы не мог, но не хотел. Тем не менее в словах советника имелся смысл. Неужели противостояние внутри партии приняло такие масштабы и дошло до подобных сценариев? Геннадий Иванович снова выругался. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Все четверо, включая капитана Осокину, сейчас отчаянно хотели сбросить эмоции.

— Свои по своим, что ли? — он высказал вслух мучившую его мысль.

— Не совсем так, Геннадий Иванович, — поправил его Стрелец. — Это борьба за власть. И если существуют те, кто благословил этот взлет, то они прекрасно понимали, что делали. Теперь мы будем требовать назад самолет и перебежчика. Перебежчик будет раздавать интервью о свободе совести. Немцы будут вертеться как уж на сковороде, но техника нам не отдадут.

— Почему? — спросил Шмаков. — Если им так важны отношения с СССР, пусть вернут, и дело с концом!

— Потому что не могут, — резонно заметил Кузнецов.

— Как это не могут?

— Свобода совести на Западе, Геннадий Иванович, это не пустой звук, — объяснил Стрелец. — Это — ценность и голоса избирателей. Такая же, как для советского человека построение коммунизма, понимаете? Ни одна сторона не может безболезненно отказаться от своих ценностей, в противном случае — сметут. Единственное, на чем мы можем настаивать и добиться результата, — это на возврате самолета.

— И что они нам его вот так вот просто отдадут? — не унимался Шмаков.

— Просто не отдадут. Придется много поработать. И с их МИДом, и с их прессой, и с Бундесвером, и с разведкой, — продолжал Стрелец. — А это время посольство могло бы потратить на углубление двусторонних связей, на привлечение дополнительных кредитов и инвестиций, которые сейчас нужны нашей стране кровь из носу.

— Вот и посовещались, — подвел итог Кузнецов. — Костя, за дело. Будем доставать самолет. Кстати, Геннадий Иванович, если вы не против, можете присоединиться к нашей компании.

Аэродром Гроссенхайн, где дислоцировался 296-й истребительно-бомбардировочный авиационный полк, был одним из ключевых и наиболее загруженных узлов Группы советских войск в Германии (ГСВГ). Отсюда до границы с Федеративной Республикой было всего двести километров, поэтому на объекте, который совершенно справедливо считался передовым рубежом холодной войны, царила атмосфера строгой секретности и подозрительности.

Идеально расположенный в окружении изобильных саксонских лесов, он казался абсолютно неприступным для врага военным анклавом. Вся инфраструктура была выкрашена в грязноватые зелено-бурые тона и идеально сливалась с местной растительностью. Мощная бетонная взлетно-посадочная полоса получила дополнительную естественную маскировку за счет черных следов жженой резины от бесконечных взлетов и посадок сверхзвуковых машин. В стороны от нее отходили многочисленные рулежные дорожки.

Между полетами самолеты не стояли под открытым небом. Их прятали в массивных дугообразных железобетонных капонирах, присыпанных сверху землей и заросших травой. В подземных бункерах хранились боеприпасы, в том числе и ядерные. Это внушительное военное хозяйство было окружено несколькими рядами колючей проволоки и круглосуточно охранялось. Казалось, что предусмотреть удалось все. Однако это было не так.

В технико-эксплуатационной части аэродрома в тот душный день почему-то пахло особенно неприятно. К стандартным запахам авиабазы здесь примешивался тяжелый, ядовитый дух канифоли, паяльной кислоты и спирто-бензольной смеси, используемой для очистки оптических приборов, кабинного остекления, контактов, а также элементов кислородной и топливной систем самолета перед обслуживанием. Под дощатыми навесами стояли полуразобранные узлы авиадвигателей.

Старшие техники эскадрилий — веселые, крепкие мужики за тридцать, в званиях капитанов и майоров, неспешно переговаривались около передвижных ремонтных комплексов. Они лениво обсуждали недавний визит Брежнева в Бонн и слухи о том, что такими темпами в ГСВГ могут начаться сокращения. На большую политику им, по большому счету, было наплевать — куда интереснее им была история с разбитым Генсеком «Мерседесом».

Лейтенант Алексей Гордеев, тихий и незаметный техник звена обслуживания, числился в полку на хорошем счету, хотя звезд с неба не хватал. Его ценили за молчаливую исполнительность и феноменальную, почти фотографическую память на технические схемы: он мог вслепую, на ощупь перебрать любой даже самый сложный узел.

В этот день молодой человек вел себя как обычно. Единственная странность, которая должна была привлечь внимание коллег, заключалась в его внешнем виде. Несмотря на жаркий летний день, Гордеев был одет так, будто на дворе стоял январь, а дело происходило не в Саксонии,