Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

любовь с помощью какого-то испанца 28 лет. Вполне возможно. В Париже, в этой среде женщина не может найти настоящего мужика. Отсюда и опиум, и лесбийская любовь, и скверная живопись. Она тоже писала дрянные картины, как и Жермен Малансон-Бержери-Борис[82].

Я любил ее когда-то, это продолжалось несколько месяцев, но мне не достало сил вырвать ее из тисков мужа-импотента, лесбиянства, всего прочего. Она казалась мне слишком глупой. Где-то в глубине в ней живет простая славная американка.

Франс, при режиме Виши — член административного совета Национальной библиотеки, во время оккупации способствовал преследованию евреев.

Испытав когда-то мое влияние и набравшись испанской простоты, теперь она говорит о полном упадке Парижа, Нью-Йорка, неизбежном конце всего.

Теперь она понимает, что с Пикассо живопись кончилась. У нее есть хорошенькая дочка, которую она, должно быть, дрессирует как собачку.

Поразительно наблюдать этот крах всего и вся, что было в Париже 20-х годов, иод оглушительными, сплоченными ударами коммунизма и фашизма. Теперь все они признаются, что были вычурны, нелепы, бесплодны, безумны, повергнуты в трепет этой таинственной властью безответственности.

Париж завершается в гротеске этого конца века. Сюрреализм составляет последнюю главу во французской литературе.

Этот румынский еврей Тристан Тцара (как его настоящее имя?), который кричал «дада» в 1918-м.

Но в завтрашней Европе, какой бы она ни стала — фашистской или коммунистической, или одновременно и той, и другой — вся эта нищета появится снова, в какой-нибудь другой форме. Потому что дух упадка и разрушения, неизлечимо больной и немощный, не может породить ничего, кроме беспомощных монстров,

Собираю наброски для «Шарлотты Корде»…

26 октября

Я независим, свободен (на вчерашнем жаргоне это звучало — нонконформист). Я настороже, готов к обороне против главного предрассудка, который заключается в левых взглядах, предрассудка, который зрел в моей стране в течение двух веков и более. Большинство французов привыкло думать и чувствовать в этом направлении, уже не прибегая к сомнению, каковое им, однако, предписывает «их» же собственный Декарт. Но это декартово сомнение может, равно как и что-либо еще, оказаться предлогом, побудительной причиной лицемерия.

Но испытывая также недоверие к некоторым установкам правых, моррасовским — хотя в целом я разделяю философию Морраса, ее кипучий, в общем и целом гетевский дух, захватывающий и природу, и общество, божественное и человеческое, — я повисаю в воздухе, оказываюсь в полной изоляции. Я не принадлежу ни к одной секте — как умный пес, я уже обнюхал каждую и с головы, и с хвоста, что постоянно создает массу неудобств. В первую очередь, невозможно зарабатывать на жизнь. Так как меня не боятся, мне всегда могут отказать в публикации статьи, и никто при этом не будет виноват. Я не включен в систему обмена услугами ни в правом, ни в левом крыле.

С другой стороны, у меня нет никакой административной либо иной синекуры; я давно проел ту мелочь, что мне досталась от деда и матери. И наконец, мои книги никогда не продаются (ни одна из них не была продана в количестве более 7000 экземпляров).

Однако же я нашел выход. С помощью женщин. Благодаря этой восхитительной слабости своей натуры я отсюда никогда не знал отказа. Сперва — моя первая жена, которая была довольно богата — женившись на ней в 1917-м, я получил в приданое 400 000 или 500 000 франков. Расставшись с ней в 1920-м, я жил на эти деньги до 1926 года. Потом было немного денег от Галлимара, который мне платил в месяц около 2000 с 25 по 28-й год. Я снова женился, и тесть поддерживал наше унылое семейство. Когда Галлимар перестал платить, продажа дома на улице Виктор-Массе, 8 принесла нам с братом каждому по 300 000 франков. Эти Деньги я потратил за два года.

Затем пошли женщины-меценатки: Виктория Окампо[83], за ней Анжелика Окампо, потом Белукия. Благодаря этому чуть крамольному провидению я всегда мог жить, следуя своему правилу лени и бездействия, покоя и мечтательности, неспешного чтения и несколько торопливого письма.

У меня была великолепная возможность писать шедевры, но нерешительность характера, отсутствие практического воображения мешали мне прояснить замысел моих произведений и найти в них плодотворное начало. Я вязну в предварительных обдумываниях и не могу решительно пойти по какому-то одному пути.

Я никак не могу найти принцип, с которым все должно быть связано. Сочиняя рассудком, я недостаточно рассудителен.

Можно было бы пойти другим путем: отдаться беспорядку и полностью отказаться от какой бы то ни было композиции, а также от всякого преобразования, и ограничиться лишь отрывочными наблюдениями и повествованием. Одна из не самых плохих моих книг — это «Комедия Шарльруа», потому что в ней я двигался именно в этом направлении, впрочем, сам того не зная. Эта книга из нескольких новелл ускользнула от меня, так же как и «Вопрошание». Война — это, пожалуй, единственное, что меня по-настоящему взволновало и тем самым позволило взять верный тон. Два или три любовных увлечения меня сильно всколыхнули, но я так и не сумел взять верный тон, чтобы описать свои чувства. Я запутался в дебрях высокопарной риторики и слабой иронии. Может, я сумел-таки себя выразить в «Жиле»?

Возвращаясь к вопросу о меценатстве, следует, пожалуй, сделать некоторые разграничения. С Викторией Окампо я вел себя крайне бесчестно. После того как она мне стала неприятна, явно не следовало просить у нее денег, что я делал в течение еще двух-трех лет.

Белукия — совсем другое дело. Я любил ее страстно, самозабвенно, я и сейчас люблю ее, отдавая всю свою нежность, свою страсть к нежности. Она — единственная женщина, которая сумела остаться в моей жизни благодаря своей восхитительной естественности (качество, которое в ней больше всего ценил ее муж).

28 октября

Мне трудно будет продолжать этот дневник, потому что я целиком и полностью ушел в работу над пьесой о Шарлотте Корде. Несмотря на то, что я так мало заботился о своем творчестве, меня всегда больше тянуло написать роман, новеллу, пьесу, стихотворение или эссе, нежели копаться в своей душе или судьбе.

Я уже очень давно собираюсь написать о Революции. Сперва я мечтал об исторической, национальной драме, которой так не хватает Франции. У нас нет ничего подобного Хроникам Шекспира или даже Фаусту. Вместо этого мы имеем «Сирано» и «Госпожу Бесстыдницу».

Хотел написать о Робеспьере или С<ен>-Жюсте. И тут мне пришла мысль о Шарлотте Корде. Так хотелось найти героиню. К тому же нормандку. Дворянку без предрассудков. Эта мысль пришла мне, когда я читал скверную