Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

книгу о Марате. Почти сразу возникла параллель. И я нашел превосходную книгу Э. Альбер-Клемана[84].

Смогу ли я вложить в нее всю глубину своего сердца. Как можно меньше истории, как можно меньше предвзятости.

30 октября

Б. Парэн в порыве благородного откровения говорит, что все меня действительно считают сумасбродом, по крайней мере, в политике. И он поверяет мне это после того, как я сам прокричал: «Вот уже двадцать лет я пытаюсь установить связь между литературой и политикой, чего уже никто не делает во Франции. Это стоило мне репутации сумасброда». Не думал, что был так прав, и вот я в отчаянии. Отличная возможность рассказать в этом дневнике о том, как скверно я думаю о своем «творчестве». По правде говоря, творчества как не было, так и нет. Я прекрасно знаю, что от меня ничего не останется. Более удачные вещи канут в лету вместе с самыми слабыми.

Не будучи мыслителем, я не являюсь в полной мере и художником. Не будучи художником, я не являюсь в полной мере и мыслителем. Местами у меня были лирические озарения, в которых мне удалось ухватить несколько характерных черт эпохи. Но ни один мой роман не закончен, и вся моя эссеистика — груда развалин.

Однако же я продолжаю писать с тем однобоким и слепым упорством, благодаря которому каждый год сотни талантливых людей выпускают в свет книги, не считая тысяч неудачников, которые накапливают неизданные рукописи.

2 ноября

Иногда в своих политических эссе я принимался пророчествовать. Это легко удается тому, кто остался не у дел и не поддался всеобщей текучке жизни. И астроном может свалиться на дно колодца.

Иной раз я страшно ошибался. Но меньше всего, когда был вдали от партий и предвзятых мнений, и там, где то, что я по глупости позволил называть своими сомнениями, позволяло мне окинуть одинаково беспристрастным взглядом все стороны жизни общества.

В «Масштабе Франции» основная точка зрения по вопросу народонаселения была верной, так же как Я по поводу устойчивости национализма. В «Европе против отечеств» я неплохо анализировал причины и следствия политической незрелости Восточной Европы и невозможности для Германии установить господство. В «Женеве или Москве» я отмечал недостатке Женевы и то, каким образом влияние Москвы было связано с развитием этих недостатков.

Но в те времена, будучи более пристрастным, я совершил ряд серьезных ошибок в оценке событий. Я полагал, что Москва пойдет бок о бок с демократическими государствами. Правда, вместе с тем я подозревал, что, подтолкнув их к войне, она не окажет им существенной поддержки, постоянно мечтая об их поражении, так же как и о поражении Гитлера. То, что происходит, имеет равную силу и в обратном порядке.

Я думал также, что Муссолини продал душу Гитлеру, смирился с ролью блистательного помощника и с тем, что получит какое-нибудь наместничество в Европе и Африке. Верно и то, что жребий еще не брошен. Но в любом случае можно сказать, что Италия в конце концов ослабит Муссолини.

Как все это тускло и туманно. Настоящий упадок Европы. Большая резня времен Гальба и Огона.

Муссолини, Гитлер, Сталин — этим сыновьям рабочих явно не хватает блеска.

3 ноября

Хватит политики. В самом деле, довольно политики. Я не раз себе это говорил. И в этом сказывалась моя банальность. Но движимый скромностью, благоразумием, чувством меры, я был просто вынужден держаться за это свое качество. Потому что его-то я менее всего рисковал утратить.

Нет, все же лучше упустить то малое, что у меня есть, чтобы отважиться на нечто большее.

…Стало быть, я только и буду, что ныть да хныкать в этом своем дневнике. Но когда я берусь за перо, со мной это часто случается, когда я берусь за перо, не зная точно, что я хочу сказать. Однако нет никого счастливее и довольнее меня в часы лености и одиночества. Сладость мечтаний, медленно переходящая к фантазиям и работе. Я люблю писать час или два ближе к концу дня, пресытившись чтением, беспечностью, гуляньем.

Раньше ожидание любви или усталость от нее заполняли почти весь день. Почти каждый день я ходил в бордель или принимал у себя любовницу.

— Приоткрываю дневник Жида. К чему исписывать столько страниц заметками, которые зачастую столь кратки, что ни о чем не говорят или же станут совершенно непонятными из-за упоминания такого количество ничтожностей?

— Его злоба не знает границ. Если смотреть по указателю имен, он пишет о Мальро раз двенадцать. Читаю текст: или он просто упоминает имя, или это не что иное, как завуалированное вероломство. Вот как он обходится со своим лучшим другом в этом поколении.

— Но сам-то я смогу ли удержаться, когда погружусь в эту толщу, где все так хорошо распределено.,

Я уверен, что «Шарлотта» не будет политической пьесой.

18 ноября

Как и следовало ожидать, этот дневник на время прервался. Я не мог вести одновременно работу над «Шарлоттой Корде» и этой летописью. Забавно, что я, как человек, который так мало создал, как говоря* молва, довел до победного конца так мало произведений, тем не менее всегда вынашиваю в голове не* сколько обширных и глубоких замыслов, которые мешают мне вести летопись текущих событий.

Я сразу же набросал план «Шарлотты». У меня это быстро получается, даже слишком. Сначала возникает сценический замысел, затем появляются смутные или иной раз даже точные образы, я ясно представляю отдельные сцены. Но как только дело доходит до диалога, до выписывания сцен, меня охватывает разочарование, мне кажется, что язык мой становится малопонятен, что нехватка воображения не позволяет мне выстроить сюжетную линию, описать поступки героев, добиться выразительного богатства эпизодов. Чтобы извлечь пользу из этих недостатков, я хотел написать очень книжную пьесу, что-то вроде трагедии. Но если реализм и не стал рефлексом моего пера, то он всегда со мной как состояние ума. Я не могу перескочить в область возвышенного, как Кло-дель. Коротко говоря, я всегда буду сидеть между двух стульев.

— Атмосфера войны становится все более невыносимой. Мы живем в состоянии мира.

Я говорю одному американцу, который пристает ко мне с вопросами: «Мы не вступаем в войну, потому что не хотим воевать. Как и в 1938-м, в сознании французов живет этот глухой и незримый заговор против войны. Может, мы никогда и не вступим в войну».

Если бы мы хотели воевать, мы бы это сделали в первый же день, напав на Италию… или Бельгию. Мы содействуем новому Мюнхену, правда, с пушечной пальбой, как мне предсказывал Фабр-Люс