Читать книгу - "Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем"

раз все обдумав, чиновник вычеркнул вторую фразу. В одном из более поздних донесений сказано, что Джойс и его творческие соратники в Цюрихе – «крайне нежелательные личности»[507].

В 1916 году австрийские власти подослали к Джойсу тайного агента под видом ученика, желающего брать уроки английского, чтобы проверить его лояльность и узнать, чем он занимается. Не замышляет ли он заговор против Центральных держав[508]? Джойс явно разобрался, что к чему, поскольку сказал шпиону именно то, что тот и хотел услышать: он, Джойс, – убежденный ирландский националист, член «Шинн Фейн» и сторонник уничтожения Британии. Раньше он писал для лондонского журнала The Egoist антибританские статьи и находился в Британии под наблюдением. Все это были выдумки, но вполне убедительные. Шпион доложил своему руководству в Императорский штаб обороны, что «профессор Джойс» может быть весьма полезен для достижения военных целей Австрии: «перо этого человека нам пригодится»[509].

Сам Джойс не хотел иметь с войной ничего общего. Он много лет игнорировал настойчивые призывы британского консульства вернуться в Соединенное Королевство, вступить в армию или посетить врача, чтобы подтвердить негодность к военной службе. «Я как художник – противник любого государства, – признавался он другу. – Государство концентрично, человек эксцентричен. Отсюда извечные противоречия. Монах, холостяк и анархист принадлежат к одной категории»[510]. Он совершенно не одобрял революционеров, бросавших бомбы в театрах, но при этом рассуждал так: «А что, эти государства, утопившие мир в крови, чем-то лучше?»

В Цюрихе Джойс оказался в новом изгнании. Он бродил по улицам в своем дурно сидящем коричневом пальто, его коротко остриженная бородка выглядела неопрятно. Одна баварка – квартирная хозяйка его приятеля – откровенно его побаивалась, а хористки из Государственного театра величали «герр Сатана»[511]. Джойс жил здесь почти без привычного скарба: книги, рукописи и любимые семейные портреты остались в Триесте (никто не думал, что война – это надолго). Как и везде, Джойсы часто меняли жилье, причем самыми дорогими и удобными оказались две комнаты в пятикомнатной квартире, где жили и другие люди. Лючия спала в спальне с родителями, Джорджо – на раскладушке в гостиной. По свидетельству австрийского шпиона, Джойсы едва сводили концы с концами[512].

При этом Джойс постепенно становился литературной знаменитостью. В 1915 году завершилась публикация «Портрета» в The Egoist, и у Джойса появились горячие поклонники – влиятельные писатели вроде Герберта Уэллса и Генри Луиса Менкена. Эзра Паунд и Йейтс помогали ему получать небольшие стипендии от разных организаций – 75 фунтов от Королевского литературного фонда, 52 фунта от Авторского общества[513], 100 фунтов в рамках Цивильного листа: это санкционировал, хотя и после некоторых сомнений, премьер-министр Асквит[514]. Благодаря этим деньгам у Джойса появилось время работать над «Улиссом» и посещать цюрихские кафе и рестораны, где он регулярно выпивал в небольшой интернациональной компании беженцев, именовавших себя «Клубом иностранцев»[515].

Нора тоже часто бывала в кафе, хотя оставлять детей дома одних, по меркам швейцарского среднего класса, считалось неприемлемым[516], – но ей было далеко до эскапад мужа. Во время полуночных загулов он часто отплясывал свой особый танец – нечто вроде джиги, который, похоже, оттачивал на протяжении следующих десяти лет[517] (любое искусство требует терпения). Все эти прыжки, взмахи руками и взбрыкивания выглядели одновременно и уморительно, и грациозно, восхищая зрителей. Рано или поздно Норе удавалось увести мужа домой, но и на домашних вечеринках, которые они время от времени устраивали, он выказывал те же неутомимость и энтузиазм. Джойс пел ирландские баллады, аккомпанируя себе на пианино, – эти импровизированные концерты затягивались до поздней ночи. Один из гостей вспоминал, как Нора раскатисто, с ирландским выговором отчитывала мужа, который заводил очередную песню: «Ну вот, снова завел! Да р-р-р-разве этот когда чему научится?»[518] – восклицала она, заткнув уши.

И все же, как бы ни складывались обстоятельства, Джойсы неизменно ужинали всей семьей. Ходили в самые разные рестораны, где родители говорили с Джорджо и Лючией на триестском диалекте, словно делясь тайными словечками из своей общей жизни вдали от Цюриха[519]. Но, кроме этого проблеска близости, Джойсу почти нечего было предложить родным во время войны. Среди немногих воспоминаний об отце, которые сохранились у Лючии от того периода, – как он пишет на полу в их квартирке: блокноты, ручки, цветные карандаши и листы окружают его, будто препятствия, а слова на всех листах перечеркнуты красным[520].

Джойс воспользовался готовой конструкцией: композиционная и событийная схема его романа была вольно привязана к эпизодам из гомеровской «Одиссеи», так что работа над текстом превратилась в процесс дотошного встраивания деталей в уже существующую схему. «Я пишу и думаю, пишу и думаю весь день и часть ночи, – сообщал Джойс в письме Паунду. – Но ингредиенты не сплавишь воедино, не разогрев до определенной температуры»[521]. К 1917 году, почти через три года после начала работы над «Улиссом», Джойс так и не закончил ни одного эпизода, однако, когда в том же году наконец-то оформились планы выпуска романа по частям в The Little Review, он сосредоточился на том, чтобы составить готовые к публикации фрагменты в хронологическом порядке. И действительно, публикация должна была разорвать цикл «пишу и думаю», а наличие читателей – помочь сплавить разрозненные составляющие.

Работа продвигалась вполне успешно, пока в феврале 1917 года Джойс не свалился прямо на тротуаре[522]. Причиной стал резкий спазм в правом глазу – зрачок, казалось, готов был лопнуть: от невыносимой боли Джойс двадцать минут пролежал без движения[523]. Радужная оболочка – часть глаза, окрашенная в голубой цвет, – вспухла из-за ирита, воспаление вытолкнуло радужку вперед, вероятно, меньше чем на миллиметр, но в результате прекратился отток внутриглазной жидкости. Подскочило внутриглазное давление – это был первый мучительный приступ глаукомы. Он стал самой серьезной – куда серьезнее финансовых невзгод и мировой войны – угрозой книге, за которую Джойс только-только взялся. Если не принять мер, давление постепенно разрушит клетки оптического нерва, глаз ослепнет. И у Джойса были все основания полагать, что в ближайшее время то же самое случится и со вторым глазом. Он уже отказался от размеренной жизни ради писательского поприща, а теперь глаукома грозила потерей, которой он никак не ожидал. Джойс так тщательно оберегал свою творческую независимость от национальных, имперских и религиозных врагов – и тут выяснилось, что судьба его кощунственного шедевра зависит от периодического воспаления в его собственном глазном яблоке.

Приступы ирита случались у Джойса и раньше. В 1907 году из-за сильнейшего воспаления он не мог писать, читать и преподавать. Тогда врач несколько раз дезинфицировал ему глаза нитратом серебра, но даже если бы лечение и помогло (а оно не