Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

и не слишком настойчивые (хотя и страстные) попытки взобраться на сцену, как будто Дитрих – талисман бессмертия, к которому необходимо прикоснуться.

Занавес опускается, и Дитрих исчезает, снова становится мифом, словно вестник, ненадолго спустившийся с Олимпа…

И тогда становится понятен масштаб, сделавший Дитрих не просто одной из многих исполнителей. Она уже не просто Марлен Дитрих, певица, актриса и идол, которому поклоняются зрители, настоящий кошмар Фрейда…

Она придает времени форму и материальность. Она как будто воплощает все лучшее и худшее целого столетия Запада. Потому что она родилась вместе с этим столетием, прожила его и видела, как не сбываются надежды, лелеемые в начале каждого века, но все же не могут исчезнуть совсем…

И она, и это столетие все еще здесь – возможно уставшие, возможно поблекшие, возможно утрачивающие надежду, но все еще с нами… и все еще способные с искренним гневом воскликнуть: «Ну когда же они усвоят урок?»…

Отбросьте символику, забудьте о феномене и просто примите тот факт, что это было блестящее выступление. Ритм, подбор песен, жесты, освещение, грим – все это квинтэссенция элементов, которые определяют любовь публики к великим исполнителям.

Я разделяла всеобщее восхищение. Перед возвращением в Лондон я пыталась еще раз объяснить матери, что, несмотря на триумф, продолжать гастроли с открытой раной было бы безумием. Помочь могло только хирургическое вмешательство, и я умоляла ее обратиться к выдающемуся кардиохирургу Майклу Дебейки из Хьюстона. Все еще пребывавшая в эйфории от своего триумфального возрождения, она отмахивалась от меня и жаловалась, что я вечно пророчу ей катастрофу. Пришлось с ней согласиться – я сама себе показалась занудой. Я вернулась в Лондон, а моя мать отправилась в Сан-Франциско, где в новом году должен был начаться следующий этап ее турне.

10 января 1974 года состоялся первый концерт в Далласе. Дитрих забронировала номер в отеле Fairmont на три недели. Она позвонила и в ответ на мои расспросы призналась, что рана еще не затянулась и ее края почернели. Я немедленно начала действовать, и прямо из Лондона позвонила в кабинет доктора Дебейки в Хьюстоне. В Техасе был уже вечер, и трубку взял сам великий хирург. На мгновение я лишилась дара речи, испугавшись собственной смелости. Потом представилась «дочерью» и, стараясь быть максимально точной, изложила «тайную сагу о знаменитых ногах Марлен Дитрих». Дебейки выслушал меня не перебивая.

– Доктор Дебейки, сможете ли вы посмотреть мою мать, если я уговорю ее прилететь из Далласа в Хьюстон в воскресенье, когда у нее нет концерта?

– Конечно, миссис Рива. Сообщите мне время, и я буду у себя в кабинете, здесь, в больнице.

– Спасибо, доктор. Можно я еще отниму минутку вашего времени? Если, осмотрев мою мать, вы решите, что операция необходима, пожалуйста… скажите ей, что, если оставить все как есть, ногу придется ампутировать. Это единственный способ заставить ее согласиться на операцию. Вы должны напугать ее. Простите меня, что я указываю вам, как надо говорить… но я знаю свою мать – никаким другим способом ее не убедишь.

Я продиктовала ему мой лондонский номер, и он пообещал позвонить сразу после обследования… Оставалось лишь доставить мою мать в Хьюстон. Она упиралась, спорила, сердилась, раздражалась – но в конце концов поехала. Доктор Дебейки позвонил мне сразу же, как только она покинула его кабинет:

– Мария, мне не пришлось притворяться. Я сказал вашей матери, что без срочной операции она может потерять ногу. Потому что это правда. Но она настояла, что сначала должна завершить турне.

– Доктор, она никогда этого не сделает, если меня не будет рядом. Последний концерт в Далласе через три дня, 25-го числа. Вы можете назначить операцию примерно на это время? Я доставлю ее к вам, чего бы мне это ни стоило.

26 января 1974 года Марлен Дитрих под именем миссис Рудольф Зибер тайно поступила в Методистский медицинский центр в Хьюстоне, в штате Техас. Я прилетела из Лондона на следующий день. Сотрудники доктора Дебейки привыкли к высокопоставленным персонам, прибывающим инкогнито. Их обращение с матерью было образцом дипломатичности. Личный помощник Дебейки на лимузине встретил ее у трапа самолета и отвез в специально подготовленные апартаменты знаменитой больницы.

Чтобы определить точное местоположение и длину закупоренного участка артерии, матери пришлось пройти довольно неприятную процедуру ангиографии, которую выполняют под общим наркозом. Как только ее вывезли из палаты, я принялась обыскивать ее вещи, зная, что найду там наркотики и спиртное. Моя мать могла утром перед операцией сделать несколько глотков виски, а врачи не узнали бы об этом, пока с пациентом на операционном столе внезапно не случились бы судороги или остановка сердца. Считалось, что Дитрих разбирается в медицине, но на самом деле она была невероятно невежественна.

Все найденное я складывала на кровать. К тому времени, как я позвала медсестру проверить и убрать все, что мне удалось обнаружить, вся поверхность кровати была заполнена. Подобный обыск – обычная процедура, чтобы защитить пациента от самого себя, но я не проделывала это с тех пор, как присматривала за Тами. Я была потрясена размерами запасов матери, ее изобретательностью и хитростью. Ей всегда нравились крошечные бутылочки со спиртным, которые предлагают в самолетах, и она обычно прятала несколько десятков в ручной клади. Перед поездкой в больницу она перелила из них водку и виски во флаконы с надписью «лосьон для умывания», содержимое которых, в свою очередь, переместилось в бутылочки из-под спиртного. Мне стало страшно при мысли, что кто-то может выпить их содержимое. Та же процедура была проделана с тоником для кожи, жидкостью для укладки волос, ополаскивателем для рта и духами. Самое сильнодействующее снотворное превратилось в «Европейские витамины», свечи «Фернандо Ламас» стали «средством от запора». Препараты, замаскировать которые невозможно из-за их характерной формы и цвета, были рассованы по самым разным местам, в наборы с нитками и иголками, карманы халатов, сумочки и даже картонные аппликаторы тампонов.

Когда ее привезли в палату, она была чрезвычайно возбуждена. К вечеру, когда действие наркоза закончилось, мать первым делом потребовала свою дорожную сумку. Когда я предложила достать все, что требуется, из большой и тяжелой сумки и дать ей, она пришла в ярость и потребовала делать то, что говорят. Она лихорадочно рылась в сумке, пока не поняла, что все, что она искала, уже изъято – тайно, без ее согласия. С этого момента я и все медсестры штата Техас превратились в «гестапо», и была объявлена открытая война всем, кто «держит меня взаперти в этом концентрационном