Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

нравятся ноги и чернильная клякса на пальце.

– Ладно врать-то, – сказала Минога.

– Не буду… – сказал директор. – В будущей жене мне больше всего нравится, что нас в толпе не различишь… Она такой же стандарт, как и я.

– Тетя, ты слышишь… – сказала Аичка, взволнованно улыбаясь.

– Ладно врать-то, – сказала Минога.

– Иначе я не могу объяснить, почему я выбрал именно ее, – сказал директор.

– Дурак ты, – сказала Минога. – Это она тебя выбрала.

– Если по совести, это мне нравится больше всего, – сказал директор. – И еще мне нравится, что она ведьма.

– Ты мне подходишь, – сказала Минога.

– Тетя Дуся, а мне?!

– Значит, и тебе, – сказала Минога. – Это не она ведьма, это я ведьма… Я ей такого мужа нагадала.

– Ну вот все и уладилось, – сказал директор. – Пошли, жена, погуляем… Обсудим планы будущей жизни.

– Нет! – крикнула Аичка радостно.

– Пошли… пошли, – сказал директор и посмотрел на Миногу.

Она посмотрела на Громобоева. Тот кивнул.

Они вышли, глядя друг на друга. Минога смотрела вслед.

– Знаешь, кого ты ей сосватала? – спрашивает Громобоев.

Минога молчит.

– Это новый начальник строительства.

Минога молчит.

– Ты знала, кто это?

Минога молчит.

– У тебя губа не дура, – говорит Громобоев.

Она оборачивается и смотрит на него.

По улице шли хулиганы средних лет и молодые.

Они шли по одной стороне улицы, а прохожие по другой.

И потому, когда ветер сорвал шляпу Громобоева и понес ее через проезжую часть к хулиганам, а вслед за ней поспешил Громобоев, прохожие ускорили шаг и стали скапливаться вдали на перекрестке.

Хулиганы праздновали возвращение из глазной больницы Павлика-из-Самарканда, а он еще не оправился от пережитого ужаса, ему до пенсии семь лет, а его оперировали по поводу глаукомы левого глаза и не обещали ничего хорошего, и ему снова ехать в Москву через год.

С машины его не сняли, но перевели шофером на шорно-меховую фабрику – рейсы короткие, калым пропал, и настроение было подходящее.

И когда громобоевскую шляпу понесло через дорогу и кинуло ветром прямо ему в руки, он как раз досказывал сцены из самаркандской жизни.

– Ты, малявка, «ам-ам» ел?.. «Ам-ам» – это еда такая, блюдо, корейцы собаку едят и меня угощали. Соус-подлив сделают – пальцы оближешь.

Громобоев протянул руку за шляпой, но Павлик-из-Самарканда еще не закончил. Голос у него был как у Луи Армстронга в годы расцвета. И прохожие поняли, что сейчас Громобоеву будет худо.

– У эмира бухарского было сорок шесть жен, – сказал Павлик-из-Самарканда. – Одна – сестра царя Николая Первого, другая – немка. Еще англичанка, французка, американка – кто хошь. Они в пруду плавают и плавают… как лебеди… А он сидит и ноги поджал… чай в пиалу нальет и пьет… и смотрит… и смотрит… а они в пруду плавают… плавают…

Семь человек окружили Громобоева, и на лицах был интерес.

– Все дети из будущего… – сказал Громобоев. – Но большинство о нем забывает, увлекшись родной речью…

Павлику-из-Самарканда почему-то стало страшно, и он отдал шляпу.

– Доктор… – сказал он. – Не умеешь лечить, не заблуждай людей.

Громобоев, надевая шляпу, трем холуям наступил на ноги, а четвертый сам ударился коленом о фонарный столб.

После этого ветер сорвал шляпу с Громобоева и кинул в лицо Павлику-из-Самарканда, который испугался за второй глаз и, отпрянув, ударил затылком в лицо шестого. А седьмой пошел прочь, когда к нему за своей шляпой протянул руку Громобоев. Остальные потянулись за седьмым, но ветер погнал за ними громобоевскую шляпу. Громобоев с улыбкой побежал за шляпой, и хулиганы бросились наутек, когда увидели его улыбку.

Потом ветер переменился и погнал шляпу в сторону Громобоева.

– Психов не перевариваю, – сказал Павлик-из-Самарканда. – Не выношу.

И побелел.

К ним приближался Громобоев. Отступать было некуда: они стояли в тупике.

– Милые дети, – сказал Громобоев. – У меня вся спина в известке.

И повернулся к ним спиной.

Хулиганы переглянулись, и Павлик-из-Самарканда стал рукавом чистить громобоевский пиджак. Он вспомнил, где он видел Громобоева. В Москве. В Государственной Третьяковской галерее, куда он выстоял очередь, и потому сразу устал в музее и сел на стул напротив портрета залысого чмыря с футбольным свистком в руке, который уставился прямо на него. Ему стало неприятно, и он ушел из музея.

– Я ваш портрет видел, гражданин, – сказал Павлик-из-Самарканда, – в Государственной Третьяковской галерее.

– Знаю, – сказал Громобоев. – Это случайное сходство.

Но Павлик-из-Самарканда ему не поверил.

Скрипит шкаф. Минога на выход переодевается.

Тщательно выбирает белье и прикладывает платье к округлым своим плечам.

Смотрится в зеркало, и лицо у нее расплывчатое и покорное.

Ее признали и заступаются.

А про Ваську она забыла и думать. Приехал Громобоев и во всем разберется, не даст погубить напрасно.

Громобоев спит в соседней комнате, и хотя это прямое нарушение морали и его, наверно, снимут с работы, но все это теперь трын-трава, потому что уже давно ему пора с работы уходить, и Аичка пристроена за хорошего человека, хотя и провозвестника новой цивилизации, для которой хороши только правила, а исключения мешают и нехороши. Но исключения все же не сдаются и считают, что и они на что-нибудь сгодятся. Не забыть бы костер зажечь на берегу.

Полуденная жара кончалась. Из другой комнаты вышел Громобоев, накидывая на плечи подтяжки.

– Выспался?

– Сиринга, – сказал Громобоев. – Меня узнали. Мне пора уезжать.

Сиринга… Сиринга… Какое знакомое имя…

Имя твое звенит и шелестит, как тростник на ветру…

Не надо… все прошло…

Кроме печали…

– Давай, – сказал Громобоев. – Давай расскажи еще раз, как все произошло, и покончим с этой грязью. А тело покойника отыщем… Прибыли пять опытных водолазов-спортсменов.

– Тебя с ними видели на шоссе. Это ты их привел?

– Совпадение, – сказал Громобоев.

Но она ему не поверила.

Она никогда ему не верила.

Ей всегда казалось, что, если она ему поддастся, он будет играть на ней, как на тростниковой дудке.

– Ну, рассказывай…

– Это он попа убил… Я дозналась.

– Весь город об этом говорит. Что это за поп? Почему его Васька убил?

– Вот у города и спроси.

– Спрошу, – покорно согласился Громобоев.

Но она не поверила его покорности.

– Этот Васька был твоим любовником?

– Не совсем, – сказала она.

– Как можно быть не совсем любовником?

– Рассказывать или как? – спросила она.

Громобоев помигал своими бесцветными глазками и согласно мотнул головой.

Аичка, которая отдыхала в садике от полуденного зноя, отошла от окна на ватных от волнения, стройных своих ногах.

История, которую собиралась рассказать ее тетя, была известна городу во всех подробностях, и Аичка не собиралась ее слушать. Но Громобоев назвал – Сиринга…

– Имя твое звенит и шелестит, как тростник на ветру.

– Не надо… все прошло…

– Кроме печали, – сказал он.

У Аички звенело в ушах и дрожали призовые коленки.

– Сиринга… Надо посмотреть в