Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

заслуживает того, чтобы его называли иудео-парижским. Словно избалованный ребенок, он блуждает в гуще политики и светской жизни. Безусловно, его слегка грубоватые манеры неотесанного интеллектуала нравятся далеко не всем, и сами журналисты считают его ум поверхностным, талант бесприютным, мысли беспорядочными. И никто даже краем глаза не взглянул на его скверные романы. В общем и целом его оценили, как он того и заслуживает. Но в политике у него есть свои лазейки, и он может резвиться на окраинах.

Он нравится женщинам. У него неярко выраженный тип. (Как-то раз поздно вечером на улице он смотрится в зеркало и говорит мне: «В одиннадцать вечера я похож на старую еврейку»). Он темпераментный и хороший любовник, говорит мне Николь, которая при всем ее антисемитизме всегда рада возможности залучить его к себе в постель. Его нынешняя любовница Поль де Бомон хороша собой, но глупа, как пробка. Какие красивые глаза, красивая кожа вокруг глаз. Красивые зубы. Великолепно одета, недурно сложена. Глупа, конечно же, как все остальные.

Единственная женщина, которой он якобы был сильно увлечен, как сам утверждает, это одна американка, наполовину еврейка, которую я нахожу совершенно заурядной и ничем не примечательной, развязной и немного циничной. Она его бросила и теперь живет с Хемингуэем, что вынуждает меня иметь невысокое мнение о последнем. Но можно ли судить о мужчинах по их женщинам? (…)

В сущности, женщины сами показывают, что это за человек. Почему я с ним вижусь? Потому что он меня преследует. Моими единственными «друзьями» были люди, которые мне звонили, меня преследовали: Арагон, Берль, он. Арагон, следовательно, должен быть евреем.

Есть в нем эта очевидная смесь ума и изящества, которая завораживает меня минут пять, при случае. В сущности, я точно такой же, только лучше. Стендаль, Бодлер, должно быть, тоже отличались снисходительностью.

В глубине души я не могу не думать, что я великий непризнанный писатель, который ждет своего часа. Все неудачники думают, что они Стендали: их читатели ждут их сорок лет и более. Но Стендаль был признан своими современниками, Мериме, Бальзаком, Ламартином. А я? Баррес, Клодель во мне, похоже, сомневаются. Моррас слишком на меня сердит, чтобы его мнение принимать в расчет. Жид поведал Мальро, что он находит превосходной мою «Комедию Шарльруа», но что до всего остального… Наверно, это моя единственная книга. Я полагаю, однако, что «Вопрошание» довольно сильная вещь. Остальное — рассыпанный, растраченный понапрасну талант или же вдруг замечательное отсутствие таланта среди отдельных его проявлений.

Чего мне не хватает? Слишком умен, мало артистичен. На полпути между двумя-тремя возможностями, двумя-тремя жанрами. Я перепробовал почти все жанры, я не достиг завершенности ни в одном. Я ленив, слаб, рассеян. Не слишком одержим самим собой, своим внутренним миром, своими химерами, чтобы быть романистом. Я беспрестанно думаю о себе, но как о персонаже, за которым я наблюдаю извне, фигуре, к которой прилагаю свои размышления о психологии, морали и истории.

Я не написал почти ни одной интимной страницы, которые, например, можно встретить у Рильке. Моя точка зрения, в конечном итоге, точка зрения журналиста.

Я мог бы написать беспощадную новеллу о Бертране. Взяв его за прототипа, но превратив в романного персонажа, наделив этим неощутимым и невыразимым характером призрака? Нет.

Знаю, что мое творчество умрет вместе со мной, что оно умирает раньше меня. И что же? К чему все это? Зачем продолжать? Если бы я молчал, то добился бы, по-видимому, гораздо большей внутренней правдивости, большего напряжения. Я сомкну уста, и душа моя сосредоточится, соберется. Из-за того, что я не буду кем-то особенным, во мне что-то произойдет. Возможно, я стану вместилищем духа, где найдет завершение крупица божественного.

Лучшие мои часы пропадают в чтении газет и книг по истории.

Напишу ли я «Выкидыш» или «Шарлотту Корде»?

— Ходил к доктору Лобри по поводу своего сердца. Он говорит мне: «Ваша аорта в прежнем состоянии. Но ваше сердце, похоже, бьется учащенно из-за повышенной восприимчивости вашего сознания. Если бы вы были землекопом, вы бы ничего не чувствовали». Полагаю, что сердце беспокоится в основном из-за табака. «Табак ослабляет ваш организм и ставит в зависимость от волнений вашего сердца». А еще, похоже, табак и сифилис болезненно взаимодействуют в нервной системе. Он трясет рукой, чтобы вызвать в представлении ужасные «метаболизмы». Я всегда полагал, что моя импотенция вызвана табаком, по крайней мере в той же степени, что и сифилисом, и истощением от излишеств. Забавно, что я больше люблю табак, нежели женщин? Нет.

Сколько сифилитиков! Бодлер, Верлен, Рембо (но только в Африке), Шамфор, Ницше. И что это доказывает? Ничего.

Тьебо[77] в «Ревю де Франс» отказывается взять статью, в которой я показываю якобинское происхождение коммунизма и фашизма. Боится шокировать официальные круги.

Сколько статей мне точно так же завернули в разных местах. Конечно, я неумел и не закругляю углы. Но ни один редактор во Франции не любит прямых фраз — вот что важно. Они все время боятся кого-нибудь шокировать, а ведь на самом деле невозможно жить, дышать, думать, говорить, чтобы при этом кого-нибудь не шокировать.

Правда и то, что я всегда проявлял некоторое непостоянство в выборе своих политических платформ. Из-за этого у меня сложилась репутация человека неугомонного, опасного, которого невозможно поддержать и при этом не попасть в какую-нибудь передрягу. Но суть моих воззрений никогда не менялась: я всегда соединял Европу с Францией, социальное великодушие с аристократичностью, иерархией, я всегда выступал свободомыслящим, но благодетельным апологетом католицизма, всегда осуждал радикальный режим и рационализм XVIII века.

За исключением этого какое мне дело до партий, общепринятых мнений! Ничто из этого не сто́ит моего внимания, моей заботы, моего почитания, моей верности, Дудки.

Я слишком презираю и разного рода людишек, и старые идеологические арсеналы, между которыми распределяются эти бедные французы, чтобы хоть на секунду сожалеть о том, что я убрался по-добру поздорову отовсюду, где я хоть чуточку рисковал.

Даже Аксьон Франсез, этот союз утомленных и упорных молодцов, последователей, лишенных таланта, но отнюдь не высокомерия, жалкого соперничества под гнетом дряхлеющей диктатуры, не стоит того, чтобы я тянул эту лямку.

Что касается демократий — народных, радикальных, социалистических и коммунистических — горе мне! — если бы я не был столь рассеян и беспутен.

Мне уже давно отказывали в публикации статей на том основании, что они плохо написаны. И вот опять! Потому что если бы они рискнули опубликовать три предыдущих, четвертая была бы хорошей и даже лучше, чем все то, что я