Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

Пока я их любил, я думал, что они меня не любят, что они меня обманывают, что они всего лишь удовлетворяют на мне свой ничтожный и мелкий каприз. Моя ревность, не было ли это опять все тем же духом преследования?

Я не смог жениться на Колетт Жерамек только благодаря этой неотвязной мысли, что со дня на день она откроет глаза и предпочтет мне кого-нибудь другого; я не женился на Олесе Сенкевич только благодаря мысли, что она была лесбиянкой и не могла меня любить по-настоящему. Так оно впоследствии и оказалось, но тем не менее в то самое время это было совершенно не так.

Обаяние Констанции Уош заключалось в том, что она презирала меня как француза, алжирки — в том, что она презирала меня как обывателя, как простофилю. Я забыл Марсель Жаньо: та должна была презирать меня как обывателя, женившегося по расчету, и неопытного юнца.

Убедившись, что все эти предположения были ошибочными, что я был любим, обожаем, лучше всех, я ощущал ужасный дискомфорт, как человек, которому мешают заниматься важным делом. Я был совершенно выбит из колеи, оказываясь центром внимания, господином, мужем, распределителем благ. Мне было странно, что я должен все давать. Я был испуган, словно мнимое божество, в котором вдруг пробудилась порядочность. Я заводил руку за спину и не чувствовал никакой поддержки, никакого оправдания.

Я стыдился быть человеком, который нравится женщинам.

Я прекрасно знал, что я не настоящий мужчина, мне недостает физического здоровья.

Я знал, что множество других мужчин могли легко одолеть меня в борьбе. А мужчина, который не может отстоять, защитить свою бабу — не мужик.

Я зналг что в глубине души я был полон показной отваги, которой было или слишком много, или слишком мало.

И с давних пор к воспоминаниям о драках, которых удалось избежать, примешивается горечь поражений, уверенность, что мое семя не было слишком обильным.

Затем родилось ощущение, что мне недостает таланта. Любили ли они меня, потому что питали иллюзию, что у меня есть талант? Или без всяких иллюзий, как какого-нибудь альфонса.

В сущности, не мания преследования, но чувство собственной неполноценности.

Или неполноценности всякого существа, от которого что-то требуют.

Мучимый сомнениями, я жил в тени другого человека, которым я никогда не был.

Так же, как для «Комедии Шарльруа», написать серию новелл, чтобы проявить себя в самом главном. (Я — живописец одной картины.) г Драки в коллеже

Демонстрации

Фронт Книга будет называться

Демонстрации «Заячье сердце»

ППФ k Вторая война

Вовсе не страх заставлял меня покидать фронт, после того как я проявил свое мужество, а скука, которую на меня навевает физическая работа. Подобным образом я покидаю сад, бросаю неисправную машину, отдаляюсь от политической партии и ее повседневной «кухни». Едва очутившись на фронте, я видел, как проступает во всех деталях рутина самых ответственных дней, рутина атаки.

А еще я покидал фронт от бешенства, что занимаю столь низкое положение на иерархической лестнице.

Короче говоря, «Комедия Шарльруа» — это книга, если не считать…1

В этом месте страница дневника была оборвана.

Коротко говоря, я жил как сибарит, и я устроился, чтобы жить так. Именно устроился; я не слишком себя утруждал, но, идя по линии наименьшего сопротивления, я достиг и ухватил ту малость, которая мне и требовалась.

Я в любом случае был бы сибаритом, нищим или сказочно богатым, ибо моим главным богатством были свобода, одиночество, лень.

Мне никогда не нужно было ни много денег, ни славы. Денег у меня почти всегда было больше, чем нужно. Что касается славы, то, несмотря на редкие сетования, я был вполне доволен тем, что время от времени находились все же отдельные ценители.

Женщины — я не мог себе позволить иметь тех женщин, которых заводят, когда имеют доходную профессию: молоденьких девушек — бедных или богатых, кому как нравится. Но у меня были шлюхи и богатые дамы, которые отдают вам свои часы досуга. Будь у меня побольше темперамента, мой выбор был бы безграничен. А впрочем, если я себя чего-то и лишал, то по беспечности или капризу. Многие мне казались дурами или слишком легкомысленными, они утомляли меня.

Я бесконечно наслаждался: тем, что поздно вставал, читал в постели, гулял по Парижу, ходил в кино, в бордель, редко виделся с друзьями, мог быть со своими любовницами только два-три часа в день, предаваться бесконечным мечтам, читать, писать, когда больше нечего делать, иногда путешествовать. Путешествовал я, конечно же, мало. Но ведь я видел Грецию, Испанию, Италию — самое главное. Недостает только Египта и Мексики. Я получил громадное удовольствие от Лондона и даже Берлина, но не от Нью-Йорка.

Только я сибарит в духе Жан-Жака. Наряду с одиночеством другим моим великим богатством была меланхолия. На сей счет люди явно ошибались, считая меня угрюмым, скучающим. Я и сам иногда ошибался.

Бесконечная и сладостная грусть, взращенная на почве сожаления о том, чего у меня не было, все время смягчавшегося радостью, которую мне приносило то, что я имел.

Я грустил оттого, что бездействовал, ничего не предпринимал, и грусть эта оборачивалась наслаждением своей медлительностью й почти что неподвижностью; грустил оттого, что не женат, а потом, после неудавшегося брака, эта грусть сменялась радостью освобождения, грустил оттого, что живу в стране упадка и разрушения, и радовался изобилию обломков, спасенных безобразием времен; грустил оттого, что я не художник и не поэт, и радовался тому, что напичкан историей; грустил оттого, что не политик, и радовался тому, что написал несколько свободных строк.

Я мог бы сожалеть только о том, что не признавал и не ценил себя таким, каков я есть, что осуждал свои наклонности. Весь этот дух неполноценности, самобичевания и виновности просто извел меня, обезобразил и в моих собственных глазах, и в глазах других людей. Но в конечном счете мне не на что жаловаться, потому как без этой стихии тревоги и горечи я действительно был бы тем, за кого меня некоторые и принимают: гнусным искателем наслаждений, у которого нет ничего за душой.

Я наслаждался даже тем преимуществом сибарита, в силу которого он чуточку мистик. Все тот же Жан-Жак. Я вовсе не лишал себя общества богов. И я узрел Бога через земные дела.

Иногда меня все же посещала жалость, тревога, и я знал, что плыву над бездной упоения, в сравнении с чем осязаемая красота ничего не стоила.

Да, глядя на картину Ватто, я знал, что это все,