Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

Шор, через своего приятеля Льва Каменева-Розенфельда (председательствовавшего тогда, в связи с болезнью Ленина, на Политбюро), добился для них замены тюрьмы и ссылки высылкой за границу «без права возвращения». В общей сложности такая мера была применена до начала 1930-х гг. примерно к двум тысячам советских евреев (позднее, выходцы из России, которым инициатива Шора спасла жизнь, посадили в его честь рощу в поселении Бен-Шемен). В 1927 г. Давид Шор навсегда уехал в Палестину. Он скончался в Тель-Авиве в 1942 г.

Другим «духовным прибежищем» стала для Степуна квартира философа и публициста Николая Александровича Бердяева в Большом Власьевском переулке, где проходили первые заседания «Вольной Академии духовной культуры»[2057] Степун искренне считал Бердяева (с которым часто расходился во взглядах) «одною из наиболее центральных фигур философской, да и вообще духовной жизни советской Москвы»: «Большевистский вихрь не только взволновал его, как всех нас, но и оплодотворил, как немногих. В его голове и сердце неустанно клокотали тысячи мыслей и страстей. Ни раньше, ни позже не чувствовал я вулканической природы бердяевского духа так сильно, как в последние годы нашей жизни в Москве»[2058].

Степуну принадлежит и, возможно лучшее в отечественной литературе, описание духовно насыщенной атмосферы последнего в Москве бердяевского дома: «Небольшая писательская квартира, чадит железная печка, холодно. Кто в драповом пальто, кто в фуфайке, многие в валенках. На чайном столе ржаной символ прежних пирогов и печений и изобретение революции, керосиновая свеча. В комнате почти вся философствующая и пишущая Москва. Иногда до 30–40 человек. Жизнь у всех ужасная, а настроение бодрое и в корне, по крайней мере, – творческое, во многих отношениях, быть может, более существенное и подлинное, чем было раньше, в мирные, рыхлые, двоенные годы»[2059]. Позднее, в мемуарах, Степун добавит к этому описанию фразу, важную для него лично: «Если бы в моей памяти не темнел небольшой кабинет Николая Александровича и не светилась бы красными бликами шелковая обивка его гостиной, мне было бы много грустнее вспоминать нашу подсоветскую жизнь»[2060].

Добавлю, что именно в кабинете Бердяева, выходящем во двор с полуразрушенным временем и людьми домом, где прошло детство Герцена, и сговорились в 1921 г. о сборнике «Освальд Шпенглер и Закат Европы» четыре его автора: Федор Степун, Николай Бердяев, Семен Франк и Яков Букшпан. Первые трое, как известно, были вскоре высланы из России, а четвертый, талантливый экономист Я.М. Букшпан, отказавшийся покинуть страну, был через несколько лет расстрелян.

Из других степуновских зарисовок послереволюционной Москвы выделяется рассказ об одном из публичных заседаний Академии духовной культуры в нетопленной аудитории Высших женских курсов в Мерзляковском переулке: «Все сидели в пальто, шубах, валенках; как во внешней обстановке, так и в тревожном настроении собравшихся чувствовалось наступление вражьей власти и повелительная необходимость не говорить перед ее лицом никаких случайных, поверхностных и праздных слов»[2061]. С выступавшим в качестве докладчика Бердяевым вступил в полемику другой мэтр московской философии Густав Густавович Шпет: «Отдельных возражений Шпета я не помню, помню только, что он запальчиво нападал на христианство и с непонятною страстностью защищал в большевистской Москве… Элладу. В этом выверте была, конечно, своя, шпетовская логика. Думаю, что, преувеличенно ощущая внутреннюю близость христианского и коммунистического утопизмов, Шпет только потому и говорил о светлой, трезвой, здешней Греции, что его раздражал традиционный в Религиознофилософской академии взгляд на Москву, как на третий Рим. Какой – к черту – третий Рим, когда в Кремле засели большевики! Не расстрелять ли вместе с большевиками и христиан, чтобы наконец-то вытрезвилась матушка- Русь»[2062].

Несмотря на дружеские отношения с Бердяевым и обоюдно прохладные со Шпетом, Степун, похоже, не был равнодушен к логике последнего. Ему, прошедшему школу строгого философствования в Гейдельберге и Марбурге, была чужда спекулятивная «пан-идеологизация» (термин Степуна) жизненных явлений. В 1933 г., отвечая на анкету эмигрантского «Пореволюционного клуба»[2063] (потом этот ответ был перепечатан в журнале «Новый град»), Степун с горечью написал о идеологических мифах, долгие годы насиловавших русскую жизнь и, в итоге, приведших ее к катастрофе. И первым в ряду этих убийственных мифов он назвал как раз идею «Москвы – третьего Рима»: «Думаю, что нам… необходимо стать гораздо более трезвыми, чем были наши предшественники-славянофилы. Москва – третий Рим…, Россия – третья сила, которой суждено примирить безбожного человека Запада и бесчеловечного Бога Востока, Россия – единственный оплот против западно-европейской революции – вот несколько примеров того, чего больше не надо, что потерпело страшное крушение, отчего становится как-то стыдно при взгляде на Советскую Россию и на нашу общественную вину и немощь»[2064].

Вообще, одна из фундаментальных философских идей Ф.А. Степуна, окончательно продуманная им уже в эмиграции, – необходимость строгого различения идей и идеологий. «Идея», согласно Степуну, – это «структура бессознательного переживания», в отличие от «идеологии», которая есть «построение теоретического сознания»[2065]. Поэтому сам он никогда не пытался сформулировать, например, некую особую «русскую» или «московскую идею», – но всегда стремился уловить и по возможности адекватно передать смыслы, прорастающие снизу: «Не надо формулировать идеи. Идея… – это зерно, это “путь зерна», это органический рост и цветение, нечто изнутри каждому причастному идее ведомое, но одновременно тайное, сокровенное, а потому и неизреченное»[2066]. Поэтому «формула России», предложенная Степуном звучит так: «Идея России заключается в защите Божьих замыслов (идей) от человеческих выдумок (идеологий) и в блюдении себя, как главной твердыни на фронте идей… Я уверен, что без внутреннего сопротивления отвлеченному раскрытию русской идеи обязательно переусердствуешь в ее формулировке; а это весьма опасно не только для теории, но и для политической практики… Русскость есть качество духовности, а не историософский, политический и идеологический монтаж»[2067].

Оказавшись в Германии и ностальгируя (что вполне естественно) по Москве своей молодости, Ф.А. Степун, однако, не мог согласиться с бытовавшим в эмигрантских кругах убеждением, что это, мол, новые большевистские правители «беспощадно стерли с Москвы ее стародавний облик». «Облик этот начал меняться задолго до большевиков, – возражал Степун. – Спору нет: большевизм проявил в своем коммунистически-государственном грюндерстве много бестактности и безвкусицы, но ведь и в вольном меценатски-купеческом строительстве не было недостатка ни в том, ни в другом. Достаточно вспомнить Врубелевскую мозаику на Метрополе, громадные золотом окаймленные лиловые ирисы всем нам памятного особняка <Рябушинского> недалеко от Никитских ворот, неоготический замок <3инаиды> Морозовой глубоко во дворе на Спиридоновке, и знаменитый по своей нелепости особняк <Арсения Морозова> на Воздвиженке в мавритански-готическом стиле, с его усыпанными раковинами и окантованными каменными морскими канатами башнями»[2068]. По мнению Степуна, «все эти