Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

только раздражавшей его петроградской политики: все-таки, в военно-политических структурах Временного правительства он был заметной фигурой. Позднее он вспоминал о своих политических настроениях первых послереволюционных месяцев и своем неучастии в работе ушедших в подполье антибольшевистских организаций: «Зная понаслышке об этих политических объединениях, я и сознательно, и бессознательно держался в стороне от них. Не то, чтобы я отрицал возможность всякой борьбы, но я уже не верил ни в себя, как политического деятеля, ни в политические способности разогнанных большевиками сил. Мне казалось, что люди, не сумевшие удержать так легко доставшуюся им власть, вряд ли смогут вернуть себе ее при гораздо более сложных обстоятельствах. В те дни мною владела уверенность, что чашу большевистского яда России придется выпить до дна»[2035]. В эмигрантских очерках «Мысли о России» Степун подробно написал о том, почему вооруженная борьба против большевиков казалась ему «бессмысленной и бесцельной»: «Было ясно, что большевизм – одна из глубочайших стихий русской души: не только ее болезнь и ее преступление. Большевики же совсем другое: всего только расчетливые эксплуататоры и потакатели большевизма… Дело было всё время не в них, но в той стихии русского без-удержа, которую они оседлать – оседлали, которую шпорить – шпорили, но которой никогда не управляли… Историческая задача России в изжитые нами годы, в годы 1918–1921, заключалась не в борьбе с большевиками, но в борьбе с большевизмом: с разнузданностью нашего безудержа (курсив Степуна. – А.К.). Эту борьбу нельзя было вести никакими пулеметами; ее можно было вести только внутренними силами духовной сосредоточенности и нравственной выдержки»[2036].

Между тем, в Москве, примерно до середины 1918 г., сохранялась некоторая свобода печати. Сам Степун объяснял это тем, что «закрывая газеты, большевики не могли не чувствовать, что они возвращаются в ненавистный им старый мир, и это в глубине души было им, быть может, все же неприятно. Дух творческого радикализма и рассекающей жестокости был им исконно свойственен, скудный же дух реакции завладевал ими лишь постепенно». По мнению Степуна-социолога, «утверждение наших либералов и социалистов, что дух большевизма с самого начала был духом реакции, социологически, конечно, неверно. Несомненно, большевики войдут в историю наследниками Великой французской революции, а не наследниками романтически-националистической реакции против нее, как властители фашистской Италии и национал-социалистической Германии»[2037].

Степун согласился тогда войти в редакцию формально независимой, а по сути правоэсеровской, газеты «Возрождение», которой финансово помогали через свои посольства союзники по Антанте, и во главе которой встал близкий друг еще по Гейдельбергу Илья Исидорович Бунаков-Фондаминский: «Ему, влюбленному во французскую культуру, французский язык и французскую журналистику, старому парижскому эмигранту, уже давно начавшему разочаровываться в политике как таковой, страстно мечталось создать в Москве большую газету нового типа, некий социалистический “Temps”»[2038].

Конечно, Бунаков-Фондаминский обратился тогда к Степуну «не как к политическому деятелю, а «как к писателю-философу» и предложил ему возглавить культурно-философский отдел «Возрождения». Тот, почти не раздумывая, согласился: «Дело окультуривания русского демократического социализма было мне близко и дорого; к тому же предложение газеты и с внешней стороны устраивало мою жизнь. Идти на службу в какое-нибудь большевистское учреждение было для меня неприемлемо. Зарабатывание же пропитания случайной публицистической работой было крайне трудно. Вполне достаточное месячное вознаграждение за интересную работу сразу же разрешало все трудности практической жизни»[2039].

Каждое утро, в течение нескольких месяцев, Степун ходил пешком в редакцию «Возрождения», находившуюся в новопостроенном «доме-у-тюге» на углу Спиридоновки и Гранатного переулка. Идти было недалеко: до угла Тверской, где еще стояла уже закрытая большевиками церковь Дмитрия Солунского (снесена в 1934 г.), мимо громады Страстного монастыря (через год он будет упразднен, а его кельи заняты Военным комиссариатом Троцкого) и далее вниз по Тверскому бульвару. И всякий раз охватывало Степуна странное ощущение новой Москвы – «будто бы еще своей», но «уже ускользающей от тебя»[2040]. Единственное, что удерживало в его сознании прежний образ Москвы – это Пушкин, «светлое имя которого еще в раннем детстве таинственно прозвучало мне в соседнем с нашим Кондровым “Полотняном заводе” Гончаровых»[2041]. Ибо оставались на своих местах и стоявший тогда спиной к Тверскому бульвару пушкинский памятник Опекушина, и Церковь Большого Вознесения у Никитских ворот, где поэт венчался[2042].

Уже в эмиграции, в цикле очерков «Мысли о России» (бесспорно выдающихся по своей историософской глубине), Федор Степун попытался осмыслить и описать произошедший с Россией и искореживший его собственную жизнь экзистенциальный переворот, сломавший все привычные человеческие «идентичности»: «Каждый перестал быть тем, чем был, и каждый сразу мог стать всем… С невероятною быстротой исчезли все фиктивные перегородки жизни, и тысячи тысяч судеб сразу же вышли из предназначенных им рождением и воспитанием форм. Словно кто внезапно рванул все двери классовых, сословных и профессиональных убежищ, выгнав наши души в бескрайние просторы чего-то исконно и первично человеческого»[2043].

Впрочем, во время наступления на Москву генерала А.И. Деникина в июле – августе 1919 г. и вероятной перспективы краха большевиков, в среде новой советской номенклатуры начался процесс «нового оборотничества». Степун вспоминал потом один московский вечер в кругу сотрудничающих с большевиками, а теперь серьезно призадумавшихся высокопоставленных «военспецов»: «По обывательской Москве ходили слухи, что уже заняты Рязань и Кашира… Вывернутая наружу красная генеральская подкладка была у всех присутствующих явно подбита траурным крепом… По глазам и за глазами у всех бегали какие-то странные, огненно-лихорадочные вопросы, в которых перекликалось и перемигивалось все: лютая ненависть к большевикам с острою завистью к успехам наступающих добровольцев…, боязнь развязки, с твердою верою – ничего не будет, что ни говори, наступают свои… Атмосфера была жуткая и призрачная, провоцирующая, провокаторская»[2044].

Согласно Федору Степуну, большевистский переворот в России произвел буквально тектонический сдвиг человеческого бытия, не только выбив миллионы из привычных контекстов существования, но и до предела оголил все его первичные смыслы: «В страшные первые годы большевистского царствия мы не только поняли, что есть хлеб, кров, одежда, но также и то, что есть любовь, дружба и верность; родина, государство, семья. Поняли, кто поэт, кто ученый, кто герой, кто трус, кто настоящий русский человек, а кто на Руси прохожий. Все встало и определилось в своем подлинном удельном весе»[2045]. Эту мысль, впервые высказанную в очерке 1925 г., Степун затем несколько иначе изложил в более поздних мемуарах: «По всей линии разрушающейся цивилизации новый советский быт почти вплотную придвигался к бытию… Сквозь внешнюю оболочку вещей всюду видимо проступали заложенные в них первоидеи… В свете «красной звезды» всем нам становилось по-новому ясно, что есть любовь,