Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

обстоятельно продумала маршрут (многое, судя по всему, было подсказано оставшимся в Петербурге отцом – состоятельным предпринимателем и «почетным гражданином» Вильгельмом Вейдле[2079]): решено было ехать сразу, без особых остановок, на итальянский юг, а уже затем, по мере наступления весны, «подниматься» на север. Так, в марте путешественники осмотрели побережье Неаполитанского залива, были в Помпеях, на Везувии, съездили на остров Капри, совершили редкую по тем временам поездку к греческим храмам в Пестуме. Затем прожили почти весь апрель в Риме, посетили умбрийские городки Орвьето, Перуджу и Ассизи, а в начале мая достигли, наконец, Тосканы, поселившись во Флоренции в частном пансионе Бенуа на набережной Серристори на левом берегу реки Арно, рядом с Piazza Demidoff, связанной с многолетней историей пребывания во Флоренции русской семьи уральских промышленников и меценатов Демидовых[2080].

Вейдле позднее вспоминал их пансион на Lungarno Serristori (его через несколько лет снесли при расчистке квартала): «Историческая Флоренция возле нас кончалась, но мы как раз еще оставались в ней. Трехэтажный наш дом не старинный был, но старенький: во Флоренции чуть ли не до семидесятых годов прошлого (т. е. XlX-го. – А.К.) века продолжали строить дома безо всякого удобства и к тому же очень флорентийские»[2081]. За домом начиналась улочка, почти тропинка (ею любил ходить еще великий Данте Алигьери), по которой можно кратчайшим путем дойти до высившегося на холме старого монастыря Сан-Миниато, откуда открывается захватывающий вид на Флоренцию. Эта панорама, многократно описанная в том числе и русскими путешественниками, на всю жизнь отпечаталась в сознании Владимира Вейдле: «Гляди и гляди, никогда не устанешь глядеть: вся Флоренция перед тобой, и от одних ее черепичных крыш, от изгиба реки, от единственной в мире, над Фьезоле, линии холмов – будет тебе хорошо, так хорошо, что и немножечко грустно»[2082]. И далее в мемуарах следует пассаж о сравнении «идеи Флоренции» и «идеи Рима», не раз варьировавшийся затем в историософских и искусствоведческих сочинениях Вейдле. «“Смерть родилась в Риме”,– цитирует Вейдле Шатобриана. – Надо в Риме умереть, чтобы не пришлось ей гнаться за тобой из Рима. А Флоренцию надо увидеть молодым, потому что нет моложе ее города на свете (курсив мой. – А.К.). Самым большим счастьем путешествия нашего считаю, что увидел я ее, полюбил, к сердцу прижал в семнадцать лет. И что весна тогда была – май, оттого, что город этот поистине весенний»[2083].

Спустя несколько десятилетий, В.В. Вейдле вернулся к этой теме в специальном «флорентийском очерке»: «Надо видеть Флоренцию в ранней юности, да и не понять ее, пожалуй, никогда, если не взглянуть на нее юношескими глазами. Так много в ней навсегда исчезло, кончилось, прошло, но и самую смерть нельзя помыслить тут старухой. Если и встретишь ее, бродя среди жизнерадостно-многоречивых могильных плит, то не в образе скелета с разящею косой, а в виде отрока, опрокинувшего факел, – такой, как после греков, в первые века христианства видели ее: знамением, преддверием бессмертия»[2084].

Удивительно, но в начале все того же, 1912-го года, на противоположном берегу Арно, в небольшом пансионе «Луккези»[2085], Н.А. Бердяев, уже вступивший в пору философской зрелости, писал свой «Смысл творчества», тоже навеянный пребыванием во Флоренции. Пафос этой книги[2086] во многом совпадает с ощущениями семнадцатилетнего Вейдле, развитыми затем в специальных работах по философии культуры и искусствознанию: «В истории искусства Флоренция всего решительней начинает италийское обновление его и новшества эти обосновывает всего глубже. Перестраивает все искусства, стиль, единящий их, строит на века вперед – уже трудами Джотто и Арнольфо. И совсем бесповоротно, через сто лет, соединенными силами Бруннелески, Донателло и Мазаччьо. Новую землю рождает и новые небеса – гораздо более прежних похожие на землю»[2087]. И точно так же, как почти сорокалетний Бердяев, юноша Вейдле делает однозначный выбор между уже виденным им Римом и Флоренцией – в пользу последней: «Юности нетрудно понять юность. Я Рим забыл (до поры до времени забыл). Я изменил ему, влюбившись во Флоренцию»[2088]. Спустя многие годы, уже немолодой В.В. Вейдле писал о Флоренции: «Стоит мне подумать о ней, пусть даже и теперь, – и я молодею. Всем дерзостям сочувствую, разрыв с преданием хвалю..»[2089]

Тогда, в мае 1912 г., юному Владимиру Вейдле очень повезло: опеку над ним в узнавании Флоренции взял Николай Петрович Оттокар, талантливый ученик петербургского медиевиста Ивана Михайловича Гревса (у которого позднее будет учиться сам Вейдле), тоже выходец из русско-немецкой семьи, командированный Петербургским университетом во Флоренцию для написания диссертации[2090]. Вейдле так описывает двадцативосьмилетнего тогда Оттокара: «Темные волосы, небольшие усы. Матовое белое лицо, порой розовевшее очень нежно. Прекрасные глаза, лоб, также и руки… Похож в целом больше на итальянца, чем на русского»[2091].

Н.П. Оттокар в 1912 г. жил вместе с матерью Цецилией Яковлевной на другой стороне Арно, на Lungarno delle Grazie, прямо напротив пансиона Бенуа[2092].

Вейдле позднее вспоминал: «Я не считал возможным много времени у него отнимать, но сговорено было, что, когда он захочет нас увидеть, он вывесит с утра полотенце на подоконнике своей комнаты, а мы, в знак согласия, ответим тем же, после чего в два часа зайдем за ним и он хоть часок погуляет с нами по городу В последнюю неделю вывешивал он полотенце каждый день, да и у нас в пансионе бывал, обедал со своей милой матерью и со всеми нами… Увижу ли еще раз Флоренцию, не знаю. Но когда вижу ее, во сне или в мечте, все того полотенца ищу, на Лунгарно делле Грацие»[2093].

В своих многочисленных характеристиках Флоренции В.В. Вейдле чаще всего употребляет две – «умная» и «строгая»: «Твердый стержень Флоренция сама дарует любой не слишком растрепанной душе. Дарует, прежде всего, четким обликом своим – привольным, живым, но всегда этой четкостью обузданным… Поглядим еще раз, с холма Сан-Миниато, на черепичные крыши умнейшего в мире города. Как девически изящны и стройны колокольни Бадии и Санта Мария Новелла!»[2094]

Видел Владимир Вейдле города (а также отдельные шедевры искусства) и покрасивее, и понаряднее, но сердце его всегда оставалось со «скромной» Флоренцией[2095]: «Палаццо Публико Сьены гостеприимней, краше и веселей; Палаццо Веккио флорентийской синьории внушительней, собранней и строже… Среди всех великих живописцев Джотто и Мазачьо наименее нарядны, и Микельанджело презренью ко всякому “реквизиту” учился именно у них… Изо всех великих зодчих послеготической Европы Бруннелески (автор флорентийского собора Санта-Мария дель Фьоре – А.К.) наименее