Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

(соединившая еще в XIX в. Венецию с материком – А.К.), мы едем по ней; справа и слева – вода; начинается что-то вроде сна… Венеция. Вокзал (Санта-Лючия в начале Большого канала. – А.К.). Поздно… Спасибо соседу моему – он видит мою усталость и сонливую растерянность, подзывает “извозчика”, но тут их нет! Это он уговаривается с гондольером! Гондольер берет мои вещи, я схожу по широкой лестнице и сажусь в колеблющуюся гондолу – и это уже действительность, а не бутафория; сон становится явью…»[1890]

Пастернак-старший заранее забронировал тогда номер в скромном отеле «Capello Nero», рядом с площадью Св. Марка. В гондоле рядом с ним оказались двое попутчиков-французов. На следующий день, 25 мая, Леонид написал жене Розалии Исидоровне, оставшейся дома с четырьмя детьми, старшему из которых, Борису, недавно исполнилось четырнадцать: «Мы трое (еще два француза в гондоле со мною) пробирались плавно, таинственно по уснувшему, мертвому городу, почерневшему от времени, и, скользя по узким уличным каналам… Мы все плавно огибали улицы и грязные переулки с такой художественной и живописной, “как будто ненастоящей”, а нарочно, как в сказках сделанной, внешностью, что казалось, что весь этот город, если его можно было так назвать, – одна сказка»[1891].

Венецианские гондольеры, возившие гостей по Canal Grande от Santa-Lucia к San-Marco, обычно, срезая путь, сворачивали сразу за мостом Риальто налево – в канальчик Rio San-Salvador: «Гондола скользит между подымающимися прямо из воды спящими домами и какими-то полосатыми столбами; палаццо с черными зияющими открытыми окнами, а кое-где со спущенными оранжевыми портьерами – очень декоративным мотивом для живописи – обступают канал. Гондольер плавно, бережно и молча скользит в узких каналах, и вдруг, как крик совы, из тишины ночи вылетает окрик его, чтобы легче разъехаться на углах канала. Вот гондола тихо подплывает к ступеням лестницы отеля. Все похоже на сон, но я вовсе не сплю, наоборот, широко раскрыв глаза, смотрю, чтобы лучше разглядеть всю эту, ни на что раньше виденное не похожую, сказочную действительность…»[1892]

Венеция как… итальянская Одесса

Уже в своих первых письмах из Венеции жене и детям Леонид Пастернак высказывает парадоксальную мысль, которая будет затем навязчиво преследовать его все пять дней пребывания в городе на Адриатике: Венеция напомнила ему… родную Одессу!

Это «открытие» случилось в первый же день во Дворце дожей, когда Пастернак, «усталый от созерцания венецианских мастеров», подошел к открытому окну большого зала Палаццо Дожей и, выглянув из него, увидел «этот солнцем залитый рейд, это множество остроносых сонных кораблей, эти оранжево-красные черепичные крыши внизу, когда повеяло этим особенным запахом моря»: «Что-то давным-давно знакомое, родное охватило меня… “Да это ведь мое детство!”… Одесса… порт, эстакада… “Пересыпь”, куда ходили купаться. То же горячее солнечное утро, летний стоячий зной, те же одесские глиняные красноватые, черепицы домов и домиков, раскаленные на солнце, тот же штиль уснувшего залива, те же иглы мачт бесчисленных парусных кораблей и дальние гудки пароходов – всё, что меня завораживало, когда на спуске я мальчиком стоял и глядел вдаль»[1893].

Леонид Пастернак потом хорошо описал в мемуарах свое потрясение: оказывается, Венеция, пусть бессознательно, все эти годы была неотъемлемой частью его идентичности! «И когда я отошел от окна огромной залы Палаццо Дожей и снова взглянул на колоссальный холст “Рая” Тинторетто, на плафон Веронезе, на “Шествие во Храм” Тициана – все эти итальянские мастера показались мне как-то связанными с моим детством, с чем-то родным, далеким и дорогим. И я понял, почему мне больше всего (кроме Рембрандта) нравятся итальянские мастера и итальянское искусство»[1894].

Одесская юность вспоминалась потом Пастернаку-путешественнику постоянно: «В Одессе, этом портовом, наполовину иностранном городе, жили греки, итальянцы, французы, турки (некоторые из них – потомки бывших пиратов). Мальчиком я играл с жившими у нас во дворе (в новом флигеле) детьми итальянской семьи Кавасс-Поццо. Я тогда не чувствовал, конечно, что живу в атмосфере чего-то итальянского…»[1895]

Однако в Одесской художественной школе (Школе рисования), куда поступил юноша Пастернак, чувство сопричастности Италии и ее искусству усилилось[1896]. Леонид Осипович всегда с благодарностью вспоминал основателя Школы, выходца из Кремоны, академика Императорской академии художеств Франческо (Франца Осиповича) Моранди, который, уехав на закате жизни из России, скончался в 1893 г. в итальянском Фиуме, но завещал похоронить себя в Одессе[1897].

Особенно полюбил юноша Пастернак своего школьного наставника, тоже ломбардца Луиджи Домениковича Иорини, выпускника Миланской Академии художеств: «Высокий, коренастый милый старик, точно из времен Ренессанса… Холостой, одинокий, он был один со своей скульптурой. Только мрамор и молот – мир его, да трубка во рту. Он любил учеников, как отец, прожил большую часть жизни в России, но так и не научился говорить по-русски»[1898]. Синьор Иорини приехал в Одессу в 1869 г., когда ему было уже 53 года. На здании Одесской городской думы (здание Старой биржи на Думской площади), в боковых нишах слева и справа от колонн размещены скульптуры Меркурия (бога торговли) и Цереры (богини плодородия), выполненные Иорини. Умер и похоронен этот «русский итальянец» тоже в Одессе[1899].

Ценил и уважал Леонид Пастернак и своего однокашника по Школе рисования – Марка Луиджи Молинари, называвшего себя потомком Гарибальди: «Молинари, уже говоривший по-русски, но малограмотный, был подлинным каменотесом – глина, стилет и глыба мрамора были его родной стихией. Молинари исполнил мой портрет, гипсовый бюст, который находился у сестры моей»[1900]. Уже в начале нового века Марк Молинари стал известным в Одессе скульптором, создавшим, помимо прочего, грандиозный по размерам временный памятник Петру I для проведения торжественного парада (20 июня 1909 г.) на одесском «Куликовом поле» в честь 200-летия Полтавской битвы[1901].

28 мая 1904 г. Леонид Пастернак написал жене Розалии Исидоровне (тоже, как мы знаем, одесситке по рождению) письмо на бланке гостиницы «Capello Nero», где подробно и несколько сумбурно рассказал о своих ощущениях от Венеции: «Она мне так Одессу напоминает, что даже просто смешно сравнивать! Вчера я при луне после обеда (играет музыка на площади и на главной набережной) хожу, вдыхаю этот особенный морской запах, что в Одессе, помнишь, вспоминаю этих горланящих итальянцев с шляпой на затылке, жестикулирующих, шляющихся без дела, Бог знает зачем, в это кафе – и мне Фанкони (кафе в Одессе, на углу Ланжероновской и Екатерининской улиц – А.К.) и одесские биржевики-пшеничники вспоминаются; по улицам и из этих переулков (тут улицы узкие до игрушечного, а переулки – едва пройдешь один!!) шныряют дети, грязные,