Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

готовность ехать в раненому другу в Сорренто: «Сердечно благодарю тебя за участие и готовность ехать ко мне, но, к счастью, в этом нет никакой надобности. Рана моя… совершенно заживает, и рукой также могу действовать, и на днях отправляюсь в Париж. После своего падения я пролежал неделю в Неаполе, где меня лечил хороший немецкий доктор, а потом в Сорренто два русские. Очень желал бы тебя увидеть, но крайняя скудость средств не дозволяет заехать во Флоренцию, да и не знаю, застал ли бы тебя там… Возвращаясь в Россию, я буду проезжать через Петербург; может быть, увидимся там, а то в Липягах непременно»[1847].

Судя по всему, в самом конце апреля или в первых числах мая 1876 г. Н.Е. Ауэр и ее компаньонка м-ль Трайн уехали из Сорренто. Но в эти последние перед их отъездом дни выздоравливающий Владимир Соловьев буквально осыпал их знаками благодарности. На этот счет есть мемуары В.А. Пыпиной-Ляцкой – дочери известного историка русской культуры, академика А.Н. Пыпина, в доме которого Соловьев часто бывал: «С большим юмором рассказывал он (Соловьев. – А.К.) также о своих злоключениях в Италии, когда он, поднимаясь на Везувий с двумя знакомыми дамами, повредил себе ногу и лишен был возможности продолжать путешествие. Последние деньги истратил он на чудные розы, которые послал своим спутницам, и жил в гостинице в долг, ожидая присылки денег из Москвы. В гостинице сначала ему охотно открывали кредит, но потом стали косо поглядывать. Владимир Сергеевич все более и более сокращал свои потребности, стал уже питаться одним кофе. Деньги все не шли. Как только нога поправилась настолько, что явилась возможность передвигаться, он обратился к русскому консулу, рассказал о своей беде, дал о себе необходимые сведения и просил ссудить деньгами. Консул выслушал серьезно, денег дал, но выразил сожаление, что у столь знаменитого уважаемого человека, как историк Соловьев, такой “беспутный” сын. Вернувшись в гостиницу, Владимир Сергеевич велел подать себе шампанское и как можно больше роз. Хозяин гостиницы стал называть его князем. Рассказывал Владимир Сергеевич искренно и с увлечением»[1848].

«На заре туманной юности»

В литературе о В. С. Соловьеве существует версия о том, что Владимир Соловьев и Надежда Ауэр могли встречаться и раньше весны 1876 г., а именно летом 1872 г. Эту версию, восходящую к одной из ранних статей С.М. Лукьянова[1849] и воспроизведенную им в его фундаментальном исследовании о «молодых годах» Соловьева[1850], считает, например, «весьма убедительной» К.В. Мочульский, который строит на ней свое дальнейшее изложение.

Действительно, С.М. Лукьянов еще в 1914 г. обратил внимание на удивительный смысловой резонанс между драматическим случаем на Везувии весной 1876 г. и событиями лета 1872 г., описанными В.С. Соловьевым в его единственной повести «На заре туманной юности», впервые опубликованной в майском номере «Русской мысли» за 1892 г. Основой повести стала действительно имевшая место поездка Владимира Соловьева в Харьков, к его кузине Екатерине Романовой, которая некоторое время считалась его невестой, фигурирующей в повести под именем «Ольги». Между тем главный интерес представляет сейчас не она, а, собственно, главная героиня повести – попутчица Соловьева, молодая особа, назвавшаяся «Julie». Не вдаваясь в подробное изложение фабулы повести, отметим два обстоятельства, за которые цепко ухватился дотошный С.М. Лукьянов.

Первый касается несчастного случая, который происходит с героем повести. При переходе из вагона в вагон он теряет сознание и едва не погибает под колесами поезда, но Julie удерживает его и тем самым спасает[1851]. С.М. Лукьянов делает плодотворное предположение о том, что в превращенной форме Соловьев в повести 1892 г. мог передать свои ощущения от драмы у Везувия в 1876 г.[1852]

Второе, на что обратил внимание Лукьянов, – это заключительная фраза соловьевского рассказа 1892 г.: «Четыре года после того я встретился с Julie в Италии, на Ривьере, но это была такая встреча, о которой можно рассказывать только любителям в ночь под Рождество»[1853]. Лукьянов пишет: «Если действие рассказа относится, в самом деле, к весне 1872 г. и имеет автобиографическую основу, то ближайшим сроком для появления “Julie” в жизни Соловьева должно бы считать весну 1876 г. В это время Соловьев был в Италии, на пути из Каира в Париж. Конечно, мы не считаем себя вправе идти слишком далеко в этих сопоставлениях и вовсе не стремимся к безусловно точным отождествлениям. Но не любопытно ли, что в 1876 г. в Италии, на Ривьере, Соловьеву пришлось подвергнуться довольно тяжелой опасности, напоминающей ту, которая – по предположению, в 1872 г., т. е. четыре года тому назад – угрожала герою рассказа «На заре туманной юности» на пути в Харьков, и что в обоих случаях дело не обошлось без женской помощи? Уж не это ли приключение близ Везувия имел в виду Соловьев, когда заканчивал свой только что названный рассказ, и не было ли у него намерения связать вагонное происшествие на пути в Харьков с каким-то более поздним эпизодом в его жизни, казавшимся ему значительным?»[1854]

Продолжим линию, начатую Лукьяновым. Разумеется, молодая дама, назвавшаяся «Julie» (если сам факт такой встречи имел место), никак не могла быть ни самой Надеждой Ауэр, ни даже ее прямым прототипом. «Julie», по ее собственным словам, была уже несколько лет замужем, имела детей, в пятый раз ехала в Крым. Надежде Ауэр в 1872 г. было лишь семнадцать лет (она – ровесница Кати Романовой), и замуж она выйдет лишь через два года, в мае 1874 г.

Но есть другое обстоятельство, говорящее в пользу версии Лукьянова, но не отмеченное им самим. Портрет «Julie», написанный автором повести «На заре туманной юности», поразительно похож на реальный портрет Надежды Ауэр в зрелые годы. Вот описание «Julie» Соловьевым: «Молодая белокурая дама…, небольшого роста, худенькая и очень стройная. Лицо у нее было далеко не красиво…, но, когда она ласково взглядывала своими светлыми глазами, это некрасивое и простое лицо становилось чрезвычайно привлекательным. Не то, чтобы ее взгляд был особенно выразителен, но в нем было что-то более глубокое, чем мысль, какой-то тихий свет без огня и блеска»[1855]. А вот портретные характеристики Надежды Ауэр в изложении (частично уже нами представленном) близко знавшего ее А.Ф. Кони: «Белокурая стройная особа, с изящным лицом польского типа; глаза темно-голубые, изящные ручка и ножка…», «сидела в кресле, ласково улыбаясь», «нельзя было назвать ее победительной красавицей, но она покоряла окружающих необыкновенно мягкой и изящной женственностью», «она теплилась и грела, как яркая лампада» и т. п[1856].

Итак, С.М. Лукьянов, как никто знающий и чувствующий молодого