Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

Вл. Соловьева, судя по всему, прав в главном: художественное описание Соловьевым своих переживаний, после того как он «чудом избежал гибели» на железнодорожном перегоне между Курском и Харьковом является отголоском реальных ощущений, имевших место в 1876 г. на берегах Неаполитанского залива. Перечитаем отрывок из повести уже под этим углом зрения: «Тут же очнувшись, я видел только яркий солнечный свет, полосу синего неба, и в этом свете и среди этого неба склонялся надо мною образ прекрасной женщины, и она смотрела на меня чудными знакомыми глазами и шептала мне что-то тихое и нежное. Нет сомнения, это Julie, это ее глаза, но как изменилось все остальное! Каким розовым светом горит ее лицо, как она высока и величественна! Внутри меня совершилось что-то чудесное. Как будто все мое существо со всеми мыслями, чувствами и стремлениями расплавилось и слилось в одно бесконечное сладкое, светлое и бесстрастное ощущение, и в этом ощущении, как в чистом зеркале, неподвижно отражался один чудный образ, и я чувствовал и знал, что в этом одном было все. Я любил новою, всепоглощающею и бесконечною любовью и в ней впервые ощутил всю полноту и смысл жизни… Я долго не мог говорить. Я только смотрел на нее безумными глазами и целовал край ее платья, целовал ее ноги. Она тоже ничего не говорила и только прикладывала мне к голове платок, намоченный одеколоном. Наконец, бессвязным отрывочном шепотом я стал передавать ей, что делалось со мною, как я ее люблю, что она для меня все, что эта любовь меня возродила, что это совсем другая, новая любовь, в которой я совершенно забываю себя, что теперь только я понял, что есть Бог в человеке, что есть добро и истинная радость в жизни, что ее цель не в холодном, мертвом отрицании…»[1857] – Здесь, со всей очевидностью, совмещаются реальный образ Надежды Ауэр и скорее всего вымышленной «Julie» из «Туманной юности».

Завершая эту тему, имеет смысл обратить внимание еще на одну интересную перекличку смыслов, не замеченную С.М. Лукьяновым. Мемуаристка Е.И. Боратынская, рассказывая о Владимире Соловьеве, вспоминает рассказ своей старшей приятельницы А. О. Смирновой-Россет о том, как Владимир Соловьев любил пугать дам страшными мистическими историями. В числе других Смирновой-Россет особенно запомнилась следующая. Английский художник встречает в железнодорожном вагоне (sic!) загадочную даму, которая вскоре исчезает. Вскоре художник получает заказ от некоего лорда написать портрет его умершей дочери. Художнику советуют создать образ не той, умершей несколько лет назад девушки, а повзрослевшей молодой женщины, такой, какой дочь лорда могла стать спустя годы. Художник мучается непростой задачей, и тут в его студии появляется молодая дама, в которой художник узнает прекрасную незнакомку из железнодорожного вагона. Дама требует, чтобы он рисовал с натуры ее портрет, что художник и делает. А дама сама надписывает его в посвящение отцу[1858].

Непосредственная слушательница Соловьева Смирнова-Россет умерла в 1882 г.; следовательно, описываемый ею разговор произошел раньше. Так или иначе, но эпизод со случайной попутчицей в вагоне и реинкарнацией женских образов невольно наводит на мысль, что эта тема была близка Владимиру Соловьеву и вполне могла стать отправной точкой для сюжета его единственной повести.

После Сорренто. Флоренция

Литературный критик и педагог Н.А. Макшеева вспоминала, как 19 апреля 1896 г. она навестила В.С. Соловьева в Царском селе в «розовом домике на Церковной улице». Когда гостья сообщила Соловьеву, что едет на тирренское побережье Италии, тот ответил: «Теперь еще ничего, а уж в мае там невыносимо будет из-за цветов, так они ароматичны. Я положительно не мог спать, когда мне пришлось быть в это время в Италии»[1859]. Это свидетельство добавляет небольшой, но характерный штрих к жизнеощущению Владимира Соловьева в апреле-мае 1876 г. К последствиям тяжелой травмы на Везувии, оказывается, добавились еще и «невыносимые», не дававшие уснуть запахи цветов… Вот при каких обстоятельствах писались итальянские фрагменты «Софии».

Впрочем, возможно, речь идет уже о пребывании Соловьева во Флоренции, куда он направился после Сорренто. С.М. Лукьянов полагает, что «в Сорренто Соловьев оставался почти до половины мая по новому стилю, ибо в Париж он прибыл 1-го (13-го) мая»[1860]. Это – явное заблуждение: многие факты говорят о том, что между Сорренто и Генуей, откуда Соловьев направился поездом во Францию, он не менее недели еще пропутешествовал по Италии.

В начале мая 1876 г., несколько наладив свои финансовые дела, Соловьев приехал во Флоренцию к кн. Д.Н. Цертелеву. В те дни во Флоренции жили также брат последнего Петр[1861] с женой – выдающейся певицей-контральто, солисткой Мариинского театра Елизаветой Андреевной Лавровской. В те месяцы в Неаполе и Флоренции с триумфом прошли выступления Лавровской-Цертелевой, после чего музыкальные общества этих городов выпустили памятную медаль в ее честь.

Сведения о пребывании Владимира Соловьева во Флоренции более чем скудны. Собственно, единственной подробностью является воспоминание Д.Н. Цертелева, впервые опубликованное в 1910 г., незадолго до смерти автора: «Во Флоренции Соловьев пробыл несколько дней, и я предложил ему познакомиться с А.М. Жемчужниковым, как одним из главным участников в коллективном творчестве К. Пруткова, и он охотно принял мое предложение, но, поздоровавшись с ним и увидав какой-то заинтересовавший его № газеты, он занялся чтением почти все время, пока мы разговаривали с Алексеем Михайловичем»[1862].

Эпизод этот мало что говорит о состоянии Соловьева, тем более что Цертелев умалчивает об одном немаловажном обстоятельстве. Незадолго до описываемой встречи (судя по всему, именно Цертелев и Соловьев пришли в гости к Жемчужникову, а не наоборот), у А.М. Жемчужникова скончалась жена, Елизавета Алексеевна (урожденная Дьякова), и он, в поисках утешения, путешествовал по городам Европы. Вряд ли 55-летний вдовец был в тот момент особенно настроен делиться с двумя молодыми людьми забавными обстоятельствами создания образа Козьмы Пруткова. Не стоит забывать и то, что за несколько месяцев до описываемых событий скончался и граф Алексей Константинович Толстой, двоюродный брат Жемчужникова и один из создателей «Козьмы Пруткова». Поэтому «разговор», о котором пишет Дмитрий Цертелев (сам он был, напомним, племянником вдовы писателя, Софьи Андреевны Толстой), заведомо не мог получиться веселым. Вполне возможно, что В.С. Соловьев почувствовал это общее настроение и предпочел уединиться с газетой, оставив возможность Жемчужникову и Цертелеву предаться общим не совсем веселым воспоминаниям.

При всей скудости документальных свидетельств о пребывании В. С. Соловьева во Флоренции, он все-таки пробыл там «несколько дней», и можно высказать ряд предположений, подкрепляемых некоторыми фактами, правда в основном косвенными, относительно его флорентийских маршрутов и впечатлений.

Первое вероятное предположение