Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

состоит в том, что В. С. Соловьев (возможно, в сопровождении Цертелева) посетил во Флоренции собор Сан-Лоренцо и находящуюся внутри него Капеллу Медичи со знаменитыми скульптурными шедеврами Микеланджело. Согласно нашей версии, воспоминание об этом всплыло в памяти Соловьева несколько лет спустя, летом 1883 г. Тогда, после тяжелейшего заболевания тифом, Соловьев отдыхал в бывшем имении графа А.К. Толстого в Красном Роге в гостях у вдовы литератора, Софьи Андреевны Толстой, и ее племянницы Софьи Петровны Хитрово; в тот год Соловьев особенно верил в то, что она станет его женой. Лето в Красном Роге прошло для Соловьева «под знаком Италии»: продолжая писать «Духовные основы жизни», он читает и переводит Петрарку и Данте. Именно тогда В. С. Соловьев и сделал ставший известным перевод знаменитых эпиграмм на тему микеланджеловской статуи «Ночь» из Капеллы Медичи:

(Эпиграмма Дж. Строцци на статую «Ночь» Микеланджело)

Ты Ночь здесь видишь в сладостном покое,

Из камня Ангелом изваяна она,

И если спит, то жизнию полна:

Лишь разбуди, – заговорит с тобою!

(Ответ Микеланджело)

Мне сладок сон, и слаще камнем быть!

Во времена позора и паденья

Не слышать, не глядеть – одно спасенье…

Умолкни, чтоб меня не разбудить[1863].

Позднее крупнейший отечественный итальянист А.М. Дживелегов попытался описать то грандиозное впечатление, которое производят скульптурные аллегории Микеланджело в Капелле Медичи собора Сан-Лоренцо: «Через все непонятности, которых немало, – ларчик под левою рукою Лоренцо, цветы в ногах у «Ночи», маска под ее рукою, сова, забравшаяся к ней под колено, – через темную символику, великая реальность изображенного действует с силой подавляющей»[1864]. «Сова Минервы» – символ философии. Можно не сомневаться, что Цертелев и Соловьев, два дипломированных талантливых философа, уже замыслившие свои докторские диссертации, не могли не говорить об этом во Флоренции. В дальнейшем творения Микеланджело в Капелле Медичи собора Сан-Лоренцо стали важным элементом «культа Флоренции» в литературе русского Серебряного века, во многом благодаря одному из его зачинателей – Владимиру Соловьеву.

Выскажем и еще одно предположение о флорентийских маршрутах В.С. Соловьева в мае 1876 г. – конкретно, о посещении им знаменитой картинной галереи Питти, находящейся в бывшем дворце великих герцогов на левом берегу Арно. Толчком к этой гипотезе стали записи Владимира Соловьева, занесенные им в «Альбом признаний» Т.Л. Сухотиной-Толстой в начале 1890 г. На вопрос, кто является его любимым художником, Соловьев однозначно записал в альбоме: «Мурильо», – а на следующий вопрос, о его любимой картине, последовал столь же категоричный ответ: «Непорочное зачатие».

Логично предположить, что с картинами Бартоломе Эстебана Мурильо (1618–1682) Соловьев был хорошо знаком по петербургскому Эрмитажу, где собрана, пожалуй, лучшая (после, естественно, родной для Мурильо Севильи) коллекция полотен испанского художника[1865]. Однако когда началась любовь Соловьева к творчеству Мурильо, если учесть, что в молодые годы он, кореннной москвич, достаточно редко бывал в северной столице?

Весьма вероятно, что первотолчок был дан именно во Флоренции в 1876 г., где в галерее Питти находится общепризнанный шедевр Мурильо – «Мадонна со стоящим младенцем». Именно эта флорентийская «Мадонна», имеющая абсолютно славянский («родной» – по признанию многих русских) вид, производила огромное впечатление на наших соотечественников. Достаточно назвать лишь Аполлона Григорьева, который, по его собственному признанию, мог часами простаивать и плакать над этой «Мадонной» Мурильо в 1857 г. Григорьев написал об этой «славянской мадонне» целое эссе в объемном письме Е.С. Протопоповой, а затем и большое стихотворение[1866]. Как известно, отец Владимира Соловьева, историк Сергей Михайлович Соловьев, был очень близок с А. Григорьевым (ум. 1864) и был одним из активных участников группировавшегося вокруг Григорьева кружка. Владимир Соловьев вряд ли мог знать Григорьева лично, но, несомненно, много слышал о нем и от отца, и от А.А. Фета.

После Флоренции. Венеция. Генуя

Что касается завершающего этапа итальянской поездки В. С. Соловьева 1876 г., то С.М. Лукьянов, со ссылкой на князя Евгения Трубецкого, останавливается на одном из происшествий, случившихся с Соловьевым в Генуе. Правда, биограф делает здесь оговорку: «Здесь считаем целесообразным отметить один небольшой эпизод, который биографам Соловьева приходится приурочивать к участку от Генуи до Канн. Досадным образом, мы не можем указать в точности, к какому именно времени относится этот эпизод, т. е. принадлежит ли он к составу первой поездки Соловьева за границу, или же его следует включить в повествование об одной из позднейших его поездок. Вероятнее последнее, но общий смысл эпизода характерен не столько для той или другой поездки в частности, сколько для личности Соловьева вообще, а потому мы и даем ему место в настоящей главе»[1867].

Представляется, что педантичный Лукьянов здесь зря перестраховывается. Ни о каком включении данного эпизода «в повествование об одной из позднейших поездок» не может быть и речи. По маршруту Генуя – Канны Владимир Соловьев ехал первый и последний раз в жизни. Так что рассказ Е.Н. Трубецкого, услышанный князем, несомненно, из уст своего учителя, однозначно относится к моменту переезда Соловьева из Италии во Францию, то есть к маю 1876 г.

Итак, Лукьянов пишет со слов Е. Трубецкого: «Однажды, когда он (Соловьев. – А.К.) ехал из Генуи в Канн (повторяю, это, несомненно, май 1876-го. – А.К), в занятое им отделение вагона вошла какая-то супружеская чета; оставив вещи на полке, она тотчас удалилась, после чего поезд тронулся. Соловьеву мигом представилось, что в покинутом чемодане лежит зарезанный младенец. Взволнованный страшной картиной подозреваемого преступления, он решился заявить об этом кондуктору. Оказалось, разумеется, что в чемодане находились обыкновенные пассажирские вещи, а супруги просто-напросто завтракали в вагоне-ресторане». Трубецкой делает из этого эпизода характерный вывод: «Глядя на действительность с недосягаемой для простых смертных высоты, он, понятное дело, ясно видел общую схему жизни, но сбивался в оценке ее отдельных явлений и в особенности индивидуальных характеров. Его неуравновешенное, вечно работавшее воображение часто приписывало людям несуществующие положительные качества… Та же близорукость относительно житейского нередко вовлекала Соловьева в заблуждения противоположного свойства: иногда он предполагал адские замыслы там, где на самом деле были только самые обыденные и невинные человеческие поступки»[1868].

Однако не это в общем верное обобщение поражает нас в мемуарах князя Е.Н. Трубецкого, а следующее краткое замечание в том же самом абзаце: «За это же путешествие с ним случилось другое характерное для него приключение: не рассчитав путевых издержек, он оказался без денег в Венеции (sic! – А.К.) и, чтобы доехать, вынужден был заложить свои часы»[1869].

Поскольку речь идет все о «том